— Мне очень близко то, что вы говорите. — заулыбался аббат. — Вот у меня, к примеру есть Феликс, но знаете… Надоедает. Одно и тоже лицо там, и прочее… Вы вот взяли, поменялись, другого секунданта например выбрали… А мне его куда девать?
— Ну мы с Аполлосом очень близки. — доверительно и негромко сказал Кастор, поднимая брови. — Это уже не первое наше путешествие, и я надеюсь наш союз будет долгим.
— И это, знаете ли правильно! Поддержу! — с жаром подхватил аббат и обратился к послушнику. — Ну ка, Феликс, что ты застыл? Смущаешься как девочка… Давай подливай!
Феликс трезвый и раскрасневшийся принялся наполнять бокалы и получил от аббата нежно-страстный шлепок по заднице.
— Люблю его… Возможно будет аббатом после меня. — проговорил Сёджис, масляно глядя на румяное лицо юноши. Потом, взглянув на Аполлоса, добавил:
— И вы, мой дорогой брат, держитесь вашего патрона, ни в чем не отказывайте. И я уверен, всё у вас будет хорошо.
Секундант почувствовал, как ярость овладевает им, и что бы не выдать этого склонил голову, словно в сильном смущении или окончательно опьянев.
— А брат Феликс проявляет послушание? Ни в чем не отказывает? — как ни в чём не бывало спросил Кастор.
— Он послушный. Как захочешь, так и даст… — Сёджис уже не спускал сальных глаз со своего парня, видимо разжегшись похотливым огнём.
Барроумор слегка усмехнувшись перевёл взгляд на своего секунданта и металлически звенящим голосом произнёс:
— Брат Аполлос. Встань на дверь.
Аполлос молча и с готовностью встал с кресла и, подойдя к двери, запер её на внутренний крючок. Комиссар тоже встал и, подняв ладонь вверх, как следовало при оглашении приговора, произнёс:
— Аббат Сёджис. Именем Святой Инквизиции Альдена я, комиссар Кастор Барроумор, признаю вас виновным в грехе содомии, освобождаю от всех чинов кроме монашеского, запрещаю в служении, и приговариваю к оскоплению и заключению в монастыре Бьюригем до дополнительного решения местного суда инквизиции.
— В смысле… Вы что… — стал, запинаясь, лепетать Сёджис, но события развивались следующим образом. Кастор одной рукой смел со столика бокалы и закуску, залив ковёр дорогим вином, сыгравшим с аббатом столь злую шутку. Затем инквизитор обнажил кинжал, и схватив Сёджиса за шиворот, без особого труда уложил его на стол навзничь, хотя тот и махал нелепо руками, продолжая что-то сбивчиво и жалко объяснять. Через короткое время гостиная зазвенела от душераздирающего визга, а несчастный братец Феликс, забившись в угол, рыдал поджав ноги и зажимая уши.
Через пятнадцать минут Аполлос впустил прибежавших на крик монахов, и замаранный кровью комиссар объявил им, что теперь именно он является временно управляющим аббатством Бьюригем. Сёджис ничего не мог сказать, потому что пребывал в состоянии шока и только тоненько и протяжно постанывал, лёжа на столе. Пораженные братья с бледными лицами унесли бывшего настоятеля в лазарет, а Кастор распорядился, что бы монах следующий по старшинству явился к нему в гостевую келью через пол часа.
Братец Феликс тоже порывался уйти, но прежде чем отпустить его, инквизитор поднес клинок злосчастного кинжала к лицу несчастного и спокойно произнёс:
— Во всех расспросах, официальных и не официальных, даже будучи мертвецки пьяным, ты должен давать показания в пользу вынесенного мной приговора. Аббат Сёджис был содомитом и злодеем, а ты… А ты его несчастной жертвой. Но если ты вздумаешь отрицать вину осужденного, тогда станешь его соучастником. И видит Бог, с тобой произойдёт ровно то же самое. Понял ты меня?
— Так точно… Ваше Преподобие. — с нервной запинкой, но рьяно согласился Феликс, и только после этого смог выскочить из двери гостиной на лестницу.
Буквально с рассвета следующего дня Барроумор принял на себя не лёгкое, но увлекательное бремя управления монастырём. Для этого инквизитор занял кабинет Сёджиса, находившийся в стене рядом с жилой башней, так что в него можно было проникнуть прямо из покоев.
В относительно скромном, даже аскетичном помещении, обнаружилось множество документов, размещенных как на стеллажах, так и в запирающихся шкафах, и, конечно же непосредственно на столе аббата. По большей части бумаги так или иначе касались финансовых дел, представляя собой долговые расписки, дарственные и различные обязательства. Были здесь и договора, касавшиеся захоронений, и какие-то запросы о справках. Еще было достаточно много свидетельств того, что монастырь активно занимался перепродажей самых различных товаров, от пресловутого чёрного мрамора, закупавшегося в Монтегримме по себестоимости, до свиных туш или даггерского дуба. Благодаря определенным преференциям, существовавшим у обители, она могла себе позволить реализовать практически любой товар, какой только представлялось возможным закупать для собственных нужд.
