У земляной насыпи под сенью ширококронного дуба комиссар полка проводил политбеседу со своими бойцами. В стороне, скрываясь в зеленой посадке, дымила походная кухня.
По улице хутора на золотисто-рыжем Карабахе проскакал комбриг Демус[289]. За ним на гнедом дончаке рысил смуглолицый его ординарец, Петька Зуев. Въехав во двор, комбриг приподнялся на стременах, слез с коня и, передав повод ординарцу, на ходу крикнул:
— Подпруги, подпруги гляди не позабудь ослабить!
Он одернул темно-зеленую гимнастерку под широким солдатским ремнем, на котором висели шашка в потертых кожаных ножнах и наган в залосненной кобуре, поправил на боку планшетку и, стуча коваными каблуками о половицы ветхого крыльца, скрылся в дверях дома.
К воротам подъехала легковая машина. Из нее вышли Левандовский, Балышеев и Жебрак. Часовой отдал им честь, и они быстро поднялись по ступенькам.
В обширной комнате в беспорядке лежало оружие, ящики с боеприпасами, военное имущество. На длинной скамейке — два тюка только что полученного белья.
В смежной комнатушке за письменным столом Демус читал в газете сводку о событиях на польском фронте. Бронзовое, изрытое оспой его лицо со вздернутым облупленным носом было сосредоточено, дышало здоровьем.
Послышались шаги, дверь отворилась, и в комнату вошли военные. Демус сделал несколько шагов им навстречу и, стукнув каблуками, взял под козырек.
— Познакомься, Макар Николаевич, — обратился к нему Балышеев и указал на Левандовского. — Наш новый командующий.
Демус пожал ему руку и предложил сесть. Левандовский. и Жебрак, возобновив беседу о контрреволюционном восстании в Карачае, заняли стулья у стола, а Балышеев, подойдя к карте, стал рассматривать район Краснодольской, Драного, коммуны и монастыря, где теперь заняла оборону дивизия Крыжановского.
— А что произошло в Баталпашинском отделе? — садясь на свое место, обратился Демус к командующему. — Я до сих пор ничего не знаю.
Левандовский рассказал о карачаевских событиях и после небольшой паузы неодобрительно заметил:
— Не всяк умен, кто с головой. — Он застегнул на блестящую желтую пуговицу нагрудный карманчик гимнастерки, бросил: — Черемухин[290], да и только! Не стоило ему расстреливать этих кулаков, да еще при народе. Более того, он так и не выяснил: то ли эти кулаки были подосланы, то ли просто гости, как это часто бывает у горцев. Приедет какой-нибудь кунак к своему другу и гуляет у него неделями.
Балышеев продолжал рассматривать карту, что-то записывал в блокноте, затем, обратись к Жебраку, спросил:
— Значит, в Краснодольской англичане и американцы?
— Да, разведка доносила, — подтвердил тот.
В передней раздались оживленные голоса, и в комнату явились командиры, уселись на скамейках. Демус окинул их взглядом, вытянулся перед командующим.
— Разрешите доложить, товарищ командарм. Командный состав кавбригады в полном сборе.
Леваддовский поднялся. Худощавая, среднего роста, всегда собранная его фигура выпрямилась по-военному, и сразу почувствовалось, что этот человек обладает незаурядным, твердым характером. Он скользнул теплым взглядом по рядам сидящих, начал с чуть повышенной интонацией:
— Товарищи, сегодня, то есть шестого августа, в тринадцать ноль-ноль, вы вступаете в бой с бандой черносотенного генерала Крыжановского, засевшего в станице Краснодольской.
Командарм говорил спокойно, как будто ничего серьезного и не случилось: в карих его глазах светилось присущее ему хладнокровие. Лишь только верхняя тонкая губа с небольшими русыми усиками едва заметно подрагивала. Балышеев сидел против него, на другом конце стола, невольно следил за выступающим.
Жебрак, потупив голову и широко расставив ноги, глядел на пол, как будто совсем был занят посторонними мыслями, но тем не менее он не пропускал ни одного слова, сказанного командующим.
Демус то и дело поглядывал на своих подчиненных, как бы пытался каждому заглянуть в душу, разобраться в их мыслях и чувствах, судорожно сжимал на сомкнутых коленях пальцы левой руки в ладони правой.
Левандовский затих. Демус встал и, обратясь к собравшимся, спросил:
— Вам все ясно, товарищи?
— Все, товарищ комбриг! — полетело в ответ.
Комната опять наполнилась шумом, говором.
В Краснодольской мятежники и дивизия Крыжановского лихорадочно готовились к обороне. В степи, за станицей, стояли сторожевые заставы, зорко наблюдая за лесом, откуда с часу на час должны были начать наступление красные кавалерийские полки и пехотные рабочие отряды.
Из землянки на бруствер изредка поднимался Андрей Матяш, подолгу рассматривал в бинокль обширную буерачную степь с копнами немолоченого хлеба, вдали синеющий лес.
На церковной площади, где угрожающе поднималась виселица, стояли две сотни мобилизованных казаков. Многие из них, привязав своих коней к заборам, сидели на скамейках, расхаживали по тротуарам.
