У станичного правления среди казаков был и Гусочка. Вид у него праздничный. Балахон табачного цвета застегнут на все крючки, высокая каштановая папаха с острым красным верхом сбита набекрень, черные с напуском шаровары заправлены в голенища лакированных сапог. На поясе — кривая казачья шашка, кинжал и в кобуре револьвер системы Бульдог. Лицо, поросшее жидкими волосами, еще сильнее похудело: коричневая кожа туго обтягивала скулы и подбородок, лоснилась на солнце. Под глазом огромный синяк.
— Ваш ушиб так и не расходится, Иван Герасимович, — присаживаясь с ним рядом на скамейку, сожалеюще сказал Валерьян.
Гусочка ощупал щеку, с гордостью промолвил:
— Скоро не разойдется, батюшка! Ето ж не абы какой синяк, а самый что ни на есть большовицкий! — Он помолчал, потом встряхнул головой: — Жебраковский. Ох и бьет же, супостат! Так жвакнул, что и ослобони господи! В очах аж пыхнула блискавица. Будто перед носом снаряд лопнул. Етак и на кулачных боях не били.
Раздался веселый смех.
— А чего вы? — уставился Гусочка на казаков. — Не верите? Да у него кулачище что моя мозговница[291]. А ну-ка, батенька мой, хлобыснуть етакой гирей. Избави бог!
— Истинно, истинно речёшь, брат мой, — сокрушался поп. — Но падать духом не надо. Смелым бог помогает. — Он слегка дотронулся до плеча Гусочки. — Вельми утруждаете себя, Иван Герасимович, взявши командование сотней. Вам нужен хороший отдых.
— Что вы, отец Валерьян! — с обидой воскликнул Гусочка. — Теперички не такое время, шоб нежиться. Отбиваться нужно от большевиков. А там, могет быть, и атамана начнем выбирать.
— Вот бы вас назначить головой, — сказал поп.
Услышав эти слова, Гусочка немного привстал, недоверчиво смерил его взглядом, как бы желая не то возразить ему, не то кинуться в объятия и расцеловать за такие словеса, но лишь глупо улыбнулся и, задыхаясь от радостного чувства, выпалил:
— Ригинально! Да кто бы от етакого счастья мог отказаться, батюшка? Подумайте сами. Я б с дорогой душой. Вот крест и святая икона!
— Ишь ты, ласый какой! — Молчун повернулся к нему лицом и так покатился со смеху, что маленькие его глаза совсем скрылись под красными веками.
— Нет, Иван Герасимович, — вмешался в разговор Лукаш. — Из тебя атамана не выйдет.
— Почему? — спросил Гусочка.
— Грехов на твоей душе много, — пояснил Лукаш. — Вот и отец Валерьян может подтвердить.
Гусочка погрозил ему пальцем и, тоненько хихикая, пропел елейным голосом:
— Вы ето здря, Софрон Тимофеевич. Для етой надобности я не поскупился бы. Денно и нощно просил бы бога. А вы сами знаете: денежка-молитва что острая бритва, все грехи сбреет.
— Истинно, брат мой, истинно! — приподнял поп палец. — Рука дающего не оскудеет.
— Так и быть, Герасимович, — потрепав Гусочку по плечу, сказал Молчун. — Лишь бы магарыч поставил, а мы, если большевики нас не выгонят из станицы, не постоим: немедля изберем тебя в атаманы.
— Ето как водится, магарыч будет.
— Синяк под глазом не зря ты получил! — захохотал Молчун.
Гусочка сделал жест рукой и сказал:
— А правда, Федот Давидович, хорошо быть атаманом! Тут тебе почет и уважение. Сидишь в атаманском кресле с булавою в руке, а все к тебе обращаются то за тем, то за етим. Разрешите, господин атаман, тот али етот вопросик. Ты и разрешаешь али не разрешаешь. Ето лучше всякого богатства, черт возьми! Да гляди, из станичного атамана выберут и в войсковые. Одно токо плохо — на мне малый чин лежит.
— Чин — дело нажитое, — подтрунивал Молчун. — Он сам к тебе придет, если ты покажешь себя с выгодной стороны перед высшим начальством.
— Я и так стараюсь! — делая вид, что не замечает проделываемых с ним шуток, возгордился Гусочка и указал на виселицу: — Ето ж моя работа. Но какое у нас начальство будет? Англическое чи мериканское?
— Их уже здесь нет, Герасимович, — сказал Молчун. — Сейчас же, как только услыхали, что большевики заходят нам в тыл, так и укатили.
— Да?
— Еще ночью.
Лукаш опустил руку на плечо Гусочки, укоризненно заглянул ему в лицо:
— Кто в чин пролезет лисой, Иван Герасимович, тот в чине будет волком. Так-то.
Гусочка недобро вылупился на него, промолвил:
— Ригинально. — Потом перевел взгляд на попа, брякнул: — А вы, батюшка, во время боя тоже хорошо палили из своего карабина.
Поп метнул на него недовольный взор.
— Хоть на людях не болтайте об этом, Иван Герасимович. Христом-богом прошу!
Гусочка хотел посмеяться над его трусостью, но в это время на улице показался всадник.
— Кажись, Данило Конотоп едет, — неуверенно произнес Молчун.
— Да, это он, — сказал Гусочка.
Вскоре Данилка осадил взмыленного коня и, спешившись, приложил руку к кубанке:
— Здрав желаю, господа офицеры!
Те поздоровались. Видя взволнованного связного, Молчун спросил:
— Новость какую-нибудь привез?
— Да, распоряжение от генерала Хвостикова, — держа коня в поводу, ответил Данилка. — Мне нужен есаул Бородуля.
— Я сей мент съезжу к нему, — вскочил Гусочка. — Он там в землянке с Матяшом.
— Как же ты сотню бросишь? — возразил Молчун. — Лучше уж какого-нибудь казака послать.
Но Гусочка уже не слушал его и, сев на свою Анархию, пустился вскачь по дороге.
