В землянке за маленьким столом сидели Бородуля и Андрей Матяш, вели разговор о Викторе и Оксане.
— Что вы, папаня, все время твердите мне об этом большевике? — с раздражением проворчал Матяш. — Оксанка уже моя жена! А Виктора мы подстерегем.
Он резко встал и, пригибаясь, чтобы не задеть притолоку, поднялся по ступенькам наверх. Бородуля последовал за ним.
— Да, сегодня нужно ожидать большевиков в гости, — нервничая, сказал он и стал прощупывать биноклем степь и лес.
Матяш тяжело вздохнул, занес руку над головой, как бы намереваясь почесать за ухом, но тут неожиданно за спиной раздался конский топот. Есаул и хорунжий оглянулись: к валу приближался Гусочка.
— Что случилось, урядник? — тревожно спросил Бородуля. — Почему бросил своих казаков?
Гусочка вскинул руку к папахе, отрапортовал:
— Вашкобродие, от енерала Хвостикова кульер прибег. Вас строчно требует в правление.
В полдень Бородуля приехал домой, торопливо сказал жене:
— Дело обстоит так, Киля. Сейчас от Хвостикова получен приказ, чтобы мы сегодня же начали отступление. Завтра в станице будут красные. Тебе, как только стемнеет, немедля нужно уехать из дому. На хозяйстве оставь папашу: их большевики не тронут.
Акилина Даниловна всплеснула руками, заголосила:
— Ой, боже ж ты мой праведный! Да как же мы хозяйство оставим? Его ж теперь растянут, до щепочки растянут! Что ты наделал? Пропали мы, как мухи, пропали!
— Да не кричи, оглашенная! — цыкнул на нее Бородуля. — Я тебе — тихо, а ты шум подняла. Мы через недельку вернемся.
Жена, не зная, что делать, стояла посреди зала как вкопанная.
— Вот заварил кашу так заварил! — в отчаянии простонала она. — Тут хлеб нужно молотить. Ах, чтоб вам ни дна ни покрышки! Зачем было начинать всю эту шеремицию[292]!
— Не моя воля, — развел руками Бородуля. — На то приказ генерала.
— Не твоя воля? — сердито закричала Акилина Даниловна. — А не ты ли стаскивал в станицу разную оружию да все хоронился с нею, казаков гуртовал вокруг себя? До Крыжановского ездил, помочи просил! Молчи лучше! Вот красные как понапорют вам гузны[293], чтобы вы были трошки умнее. До каких пор вы будете мордоваться? Все равно большевиков вам не одолеть! На Дону с Назаровым что они сделали?.. То будет и с вами! У них в руках вся Россия, а вас горстка. Остепенились бы лучше!
— Не рассуждай, а делай, что тебе приказываю! — повысил голос Бородуля. — Это не бабье дело! Слышишь? Вам следует получше за горшками следить да вкуснее борщи стряпать!
— Ежели бы нас не трогали, то мы к вам и не мешались бы, — с укором ответила Акилина Даниловна. — Сами-то вы с красноармейками как расправлялись, а нас, думаешь, помилуют теперь. Вы воюете, а нам за вас приходится отдуваться.
— Мне некогда калякать с тобой, — раздраженно сказал Бородуля. — Дело твое: хочешь — отступай, не хочешь — сиди дома.
Направился к двери. Отец заботливо подгребал граблями колосья у скирды немолоченой пшеницы. Голова старика тряслась, на лице блестела слеза.
В канцелярию вбежал часовой и, приложив руку к кубанке, пролепетал:
— Господин есаул, до нас летит со стороны Кавказской большовицкий ероплан!
— Сейчас же с площади убрать конников! — приказал Бородуля командирам, сидевшим в ожидании распоряжения.
Выбежали на улицу. Самолет уже кружился над окопами. Молчун и Гусочка мигом сели на лошадей, помчались к своим сотням, подавая команду:
— Галопом под деревья!
— Не задёрживайся!
Всадники бросились врассыпную, притаились в укрытиях.
Валерьян, подняв полы широкой рясы, пустился домой, осеняя себя размашистым крестом.
Бородуля, Матяш и Конотоп, вскочив на коней, поскакали к окопам. Со стороны Кавказской донесся глухой, точно из-под земли, орудийный гул. В воздухе с нарастающей силой просвистел снаряд, разорвался за околицей. Самолет пролетел над окопами, скрылся в черной туче. Раздался второй взрыв, третий, четвертый…
Прибежав домой, Валерьян второпях запряг Гнедка в линейку, потрогал переднее расхлябанное колесо.
— Эко скрипит! Того и гляди, на дороге развалится.
Но делать было нечего, и он с необычным проворством начал собираться в дорогу. На линейке быстро появились узлы с одеждой, харчи в корзинах, посуда. Попадья вынесла из дома и самовар с трубой, но для него уже не оказалось места. Поставила у порожек крыльца, впопыхах уселась на линейке рядом с дочерью. Валерьян запер дом, перекрестился.
— Ну, с богом, гнеденький, трогай, — натянул он вожжи. — Трогай, дружок.
За углом конь по старой привычке, к огорчению Белугиных, начал останавливаться у каждого двора.
— Ах боже мой! — выходила из себя попадья. — Чтоб он тебе издох! Ну почему ты не продал его? Как же мы теперь уедем на нем? Вот горе наше!
— Да кнутом его, папа! — крикнула Ава.
У моста скопились подводы беженцев. Шум, крики, плач слышался повсюду. Въезжая на мост, Валерьян спросил у часового, можно ли там еще проехать.
— Быстрее, быстрее! — махнул тот винтовкой.
— Проезжайте скорее, батька! — кричали ему с задних подвод. — Чего допытываетесь?
Валерьян стегнул Гнедка кнутом.
