Феодосия Тихоновна прибежала домой, торопливо вынула из сундука темно-синие брюки, гимнастерку, фуражку с синим околышем. Не думалось ей, что придется снова облачаться в военную форму, ту самую, которую хранила на память о гражданской войне. А вот пришлось. Переоделась, подпоясалась широким ремнем, пристегнула к нему слева шашку, справа — наган и, мельком глянув в зеркало, поправила под фуражкой подстриженные волосы, выбежала из хаты. Всего несколько минут потребовалось для того, чтобы оседлать лошадь — привычное дело! И как прежде, вынесла быстроногая Ночка умелую всадницу к обрывистому берегу. Далеко в море маячили неприятельские суда. У Ясенской косы нарастала перестрелка. И словно почуяв близость предстоящих схваток, Ночка вскинула голову, громко заржала.
В улице Феодосия Тихоновна увидела Шмеля, шагом ехавшего на Вихре мимо усадьбы Копотя. Парень шарил тревожными глазами по двору, по саду, выискивая кого-то.
— Марьяну высматриваешь? — спросила Феодосия Тихоновна.
Шмель настолько увлекся своим занятием, что даже не заметил ее, покраснел вдруг, ответил с виноватой улыбкой:
— Попрощаться хочу. Может, больше не увидимся.
— А ты кликни, отзовется! — посоветовала Феодосия Тихоновна и, ободряюще подмигнув, поехала дальше.
Шмель хотел уже последовать совету Феодосии Тихоновны — окликнуть Марьяну, но тут увидел ее. Она выглянула из окна.
— До свиданья, Марьяся! — крикнул Шмель осиплым от волнения голосом.
Марьяна прощально помахала рукой. Шмель почувствовал, как тоскливо сжалось сердце.
— Не горюй, Марьяся! — бросил он, натужно улыбнувшись, стегнул коня и умчался прочь.
Флагманский корабль «Буг» с развевающимся трехцветным флагом направлялся к берегу. За ним следовало торговое судно «Мария», переоборудованное в крейсер. Замедлив ход, в миле от берега «Буг» начал производить высадку. На палубе толпились солдаты. Сбегая по штормтрапам[328], они грузились в шлюпки, байдарки и плыли к песчаной отмели, где прыгали в воду и брели к месту назначенной высадки. Стал разгружаться и крейсер «Мария». На «Буге» хлопотала у пушек артиллерийская прислуга 1-й Дроздовской[329] батареи, одетая в английское обмундирование — френчи, гимнастерки с накладными карманами, полугалифе, сапоги или же ботинки с обмотками, темно-вишневые фуражки с голубовато-белыми околышами. Из глубоких крюйт-камер[330] лебедками поднимали снаряды.
Приземистый офицер с крючковатым носом, обосновавшись на капитанском мостике, то и дело выкрикивал:
— Огонь!
На шканцах[331] в кругу генералов и штабных офицеров стояли британский представитель Стрэнг — шестидесятилетний старик с гладко выбритым розовым лицом и генерал-лейтенант Улагай[332] — командующий Группой особого назначения. Его смуглое лицо с резко выраженными кавказскими чертами и черными усиками было напряженно, сосредоточенно. В глазах поблескивали холодные огоньки. Раньше он командовал у Деникина кубанскими частями. Потому-то Врангель и предпочел поставить его во главе операции на Кубани. Наблюдая за высадкой солдат на берег, Улагай недовольно хмурил брови и нервно теребил на левой стороне груди черкески все четыре Георгия, приколотые к газырям.
— Плохо сработала наша разведка! — произнес он с едва уловимым горским акцентом. — Здесь, видимо, большие неприятельские силы.
Стрэнг снял очки в черной роговой оправе, подышал на квадратные стекла и, протирая их платочком, промычал скрипуче:
— Война есть война. Надо быть готовым ко всему.
— У красных здесь ничтожно малые силы! — резко заявил Драценко[333], начальник штаба десантной группы, выхоленный, статный генерал-майор в потрепанном военном мундире.
Улагай хорошо знал, что Драценко относится к нему крайне неуважительно и при каждом удобном случае старается подорвать его авторитет (на этой почве между ними не раз происходили стычки в Крыму). Задиристый, язвительный тон, с которым Драценко бросил фразу о «ничтожно малых силах красных», задел самолюбие Улагая, но Улагай, не желая обострять отношения с начальником штаба в столь ответственный момент, взял себя в руки, промолчал. Драценко бросил на него уничтожающий взгляд, демонстративно перешел на носовую часть корабля.
Из капитанской рубки на палубу спустился молодой человек со свежим румяным лицом. Это был английский эмиссар, капитан первого ранга Вокэр. К нему подошел генерал Казанович[334] — высокий, щуплый, лет под пятьдесят, типичный солдафон. Мигая воспаленными веками, он украдкой взглянул в сторону начальника штаба, тихо сказал:
— Опять Драценко… наш непревзойденный стратег, подкусил командующего… — Он едко усмехнулся в выцветшие усы, наклонился к эмиссару и пренебрежительно шепнул: — А стратегия у него липовая… Всякий бой научно обосновывает, много о нем говорит и до и после, но неизбежно его проигрывает!
Вокэр повернулся к своему собеседнику, неодобрительно проговорил с английским акцентом:
— Это нехорошо!..
