Поодаль, на пристани, держась особняком, стояло десятка полтора казаков. Это была делегация полковника Скакуна. Она терпеливо ждала, пока командующий освободится, чтобы потом подойти к нему с докладом. Но Улагай продолжал отдавать распоряжения подчиненным и одновременно беседовал с военно-дипломатическими представителями Англии.
Перед делегатами неожиданно появился казак в светлой черкеске и серой папахе с заломленным верхом. Он вскинул руку и молодцевато выкрикнул:
— Здравия желаю, господа казаки!
— А, Загуби-Батько[341]! — загудели голоса, оживившись. — Здорово! Откуда тебя бог принес, Тит Ефимович?
— С того света! — отшутился Загуби-Батько. — Решил посмотреть, как вы тут казакуете.
К ним подлетел адъютант Улагая — Василий Бородуля — в чине штабс-капитана. Щелкнув каблуками, он приложил пальцы к белой шапке раструбом кверху, сказал:
— Командующий просит старшего к себе.
Пожилой есаул, выпятив грудь, твердым шагом направился к Улагаю. Отдав честь, он сказал:
— Дозвольте доложить, ваше превосходительство! Полковник Скакун просил передать вам свой нижайший поклон!
— Благодарю, — сухо ответил Улагай. — Прошу и от меня лично передать Сергею Борисовичу глубокое почтение.
— Спасибо, — поблагодарил есаул, стоя навытяжку, и тут же спросил: — Какие будут распоряжения, господин командующий?
— Пусть полковник в срочном порядке от моего имени мобилизует казаков в своем районе и захватит станицу Гривенскую[342].
— Слушаюсь, ваше превосходительство!
Улагай пожал руку есаулу, и делегация покинула пристань.
В улице показалась депутация от станичников. Седобородые казаки торжественно несли распятие, иконы, хоругви, на которых были изображены Христос, Георгий Победоносец и другие святые. Впереди шел Никита Копоть с традиционным хлебом-солью на подносе, а рядом с ним, сияя ризой и золотым крестом на груди, шагал гривастый станичный поп.
Миновав пожарище, оставшееся от сгоревшего пакгауза, где все еще тлели и дымили обугленные бревна, депутация наконец пробралась сквозь гущу солдат, артиллеристов из дроздовских батарей, скатывавших на берег свои пушки, остановилась на пирсе. Копоть произнес перед Улагаем короткую приветственную речь и, низко поклонившись, передал генералу хлеб-соль, сказал:
— Ваше превосходительство, покорнейше просим пожаловать на обед к нам в станицу.
Улагай заставил себя милостиво улыбнуться, поблагодарил за приглашение.
— К сожалению, сейчас я очень занят, — сказал он и совсем уже ласково предупредил: — Передайте ахтарцам, что я, конечно, встречусь с ними… — Он отыскал глазами генерала Филимонова[343], принарядившегося в новенькую бордовую черкеску, кивнул: — Вот. Уполномачиваю своего помощника по гражданской части Александра Петровича, бывшего атамана Кубани.
Филимонов слегка наклонил голову и взялся левой рукой за кинжал с дорогой насечкой, висевший на туго затянутом казачьем поясе.
Копоть в растерянности вылупился на него, воскликнул от неожиданности:
— Ба, ба!.. Какая встреча! Здравствуйте, дорогой Александр Петрович!
Филимонов, сощурив серые глаза, расплылся в улыбке, пожал локти войсковому старшине, потом они обнялись и поцеловали друг друга.
— Значит, живой, Никита Гаврилович. Выстоял бурю, дождался нас, — сказал Филимонов.
— Не говорите, Александр Петрович! — сокрушался Копоть, вытирая тылом ладони набежавшие слезы. — До сих пор не верится, будто все во сне.
— О, теперь Кубань забурлит! — заявил Филимонов и сбил на затылок черную каракулевую шапку.
— Дай бог, чтобы сбылись ваши слова, Александр Петрович! — сказал Копоть и вдруг заметил, что на него пристально глядит генерал Казанович, у которого из-под фуражки, что было нехарактерно для кубанских казаков, выбивались чуть прихваченные сединой курчавые волосы. Копотя покоробило это, он невольно повел взглядом по казакам и офицерам, стоявшим вперемешку с другими белогвардейскими десантными частями на пристани. И тут ему бросилась еще в глаза та особенность, что все казаки и младший офицерский состав были либо безусые, что встречалось очень редко, либо носили небольшие усы; а офицеры старшего командного состава носили усы и острую клиновидную бородку. Копотю понравилось это своеобразное сохранение в десантных войсках остатков старых обычаев кубанской армии, и он как бы в свое утешение, одобрительно покивал головой…
Улагай остановил сумрачный взгляд на Филимонове и, стараясь скорее выпроводить депутацию, сказал:
— Александр Петрович, выступите перед ахтарцами, расскажите им о задачах нашей операции.
Филимонов охотно взял на себя эту миссию и вместе с иностранцами и депутацией направился в станицу.
У здания бывшего ревкома толпились старики и старухи да еще десятка полтора-два любопытных ребятишек, прибежавших сюда верхом на палочках. Хор, составленный из таких же древних певчих, как и те, что ожидали здесь гостей с особой почтительностью, встретил генерала и сопровождающих его лиц хоралом «Коль славен господь во Сионе»[344].
