«Да, жидковато что-то!» — невесело подумал Филимонов, и его приятное лицо посуровело. Он не видел в толпе молодых казаков, именно тех, за счет кого можно было пополнить десантные войска. А ведь не кто иной, как он, Филимонов, заверял Врангеля, что кубанское казачество восторженно встретит десант и сразу примкнет к нему. Вокэр и Стрэнг, скорчив постные мины, недоуменно переглядывались.
— Народ отборный, — сказал Стрэнг на своем языке и брезгливо усмехнулся.
— Войско из богадельни[345], — прибавил Вокэр.
Когда наконец хор умолк, выступил Филимонов.
— Господа казаки, дамы, приглашенные зарубежные гости! — сказал он срывающимся голосом. — Мы пришли в родной край, чтобы восстановить прежнюю жизнь, вековые порядки и обычаи наших праотцев.
Генерал вытер платочком испарину на лбу, продолжил свою речь, в которой призывал казаков вступать в ряды освободительной русской армии.
Ахтарские богатеи, стоявшие обособленно у крыльца, слушали речь, как райскую музыку. Они верили, что отныне и навсегда к ним снова перейдет потерянная власть, кубанская земля, переданная народу Советами. В их глазах Филимонов олицетворял самостийную Кубань, автономное казачье государство. Это он, Филимонов, еще в семнадцатом году сколотил вокруг Кубанского войскового правительства силы для борьбы с революцией. И поскольку он вернулся на Кубань, значит, не за горами тот день, когда с красными будет покончено.
После выступления Филимонова все направились в церковь, где начался молебен в честь взятия Приморско-Ахтарской «христолюбивым воинством».
Во время молебствия к Копотю, стоявшему позади англичан, протискался Василий Бородуля. Держа папаху на сгибе руки, он сказал приглушенно:
— Здравия желаю, крестный!
Копоть обернулся и, не веря своим глазам, вполголоса, обрадованно воскликнул:
— О, и впрямь Вася! Ты тоже здесь?
— А как же! — сияя широкой улыбкой, сказал Бородуля. — Без нас дело не обойдется.
Копоть взглянул на погоны.
— О, штабс-капитана уже заполучил! — одобрил он и спросил: — В какой же ты части?
— При командующем я.
— Неужто в адъютантах?
— Так точно!
— А я только что был с делегацией у командующего, хлебом-солью встречали.
— Я отлучался, — сказал Бородуля.
Копоть оглядел его, всплеснул руками:
— Ай да Васька! Ай да молодец!
После молебна Копоть раболепно заглянул генералу в глаза и с волнением сказал:
— Уважаемый Александр Петрович, оно, конечно, рановато затевать торжества, чи там, как у нас говорят на Кубани, всякие вытребеньки[346], но все же… теперь прошу вас как истого кубанского казака осчастливить мой дом, пожаловать на скромный обед, который я даю в вашу честь. Дуже жалкую[347], что командующий не сможет заглянуть ко мне.
Филимонов пожал плечами, проговорил:
— Идем, Никита Гаврилович. Мы же договорились.
Копоть обернулся к станичным богатеям, изнывавшим у крыльца от духоты, поклонился в пояс, пропел просительно:
— И вас, дорогие други, господа казаки, приглашаю.
В саду стояли столы, уставленные холодными закусками, вазами с фруктами, графинами с вином, водкой и наливками. Воздух был напоен ароматом спелых плодов.
— Присаживайтесь, други, господа, — сказал Копоть, приглашая гостей к столам. — Извините, что обед так скромен — все делалось наспех.
— Было бы пития в избытке, а за скромность яств душа жаждущего не возгневается, — поблескивая золотым крестом на округлой груди и вожделенно поглядывая на графин с водкой, пробасил станичный поп в черной рясе.
— Воистину так, батюшка, — согласилась пухлощекая вдова, жена погибшего в Крыму статского советника. — Хотя мы так наголодались, что вы и представить себе не можете!
Много здесь было и екатеринодарской буржуазии, в свое время отступившей в Крым и теперь вернувшейся с десантом на Кубань, тая надежду на успех врангелевской операции. Копоть обратил внимание, что среди гостей, а также и военных много было людей нерусского происхождения… Ему это не понравилось. Потом он забыл про них, окунувшись в другие заботы.
Гостей обслуживали молодые казачки, как на подбор, грудастые, румянощекие. Они украдкой поглядывали на незнакомые им наряды худосочных дам, прибывших с экспедицией, шептались между собой, прыскали со смеху.
Вокэр с заморской холодной пренебрежительностью шарил глазами по всей этой пестрой, разношерстной массе, присматривался к некоторым молодым дамам, девицам, их смуглым, обворожительным лицам, бормотал про себя:
— Очень хорошо, очень хорошо!
Бокалы и стопки были уже наполнены вином, водкой, наливкой. Филимонов снял шапку, повесил на сучок яблони, причесал жидкие седые волосы, пригладил короткие густые усы и клиновидную бородку, застегнул пуговицу на воротнике белого бешмета, выступавшего из глубокого выреза черкески, и приготовился к выступлению, но оживленный шум и гомон не умолкали, мешали ему начать застольную речь. Копоть повел глазами вокруг и, не найдя Марьяну, стиснул зубы.
