Свист пуль прекратился. Аншамаха припал плечом к откосу обрыва и, тяжело дыша, поднял глаза. На краю кручи появился верховой казак в белой папахе и серой черкеске, и хотя уже были густые сумерки, Аншамаха хорошо разглядел его безусое лицо. Казак выхватил из кобуры наган, взвел курок.
— Эй, ты, дурень, чего стоишь? — прикрикнул он глуховато. — Лезь под тот оберемок.
Аншамаха оглянулся в ту сторону, куда указал наганом казак. Там лежала куча перепревшего сена.
— Лезь, кажу! — повторил верховой.
Аншамаха зарылся под сено, сжался в комок, зажмурился.
«Сейчас, сейчас смерть!» — билось у него в сознании. Один за другим прогремело два выстрела. Никакой боли Аншамаха не почувствовал и лежал ни живой ни мертвый.
— Не забывай Матвея Охрименка! — крикнул казак и, развернув коня, громко сообщил белогвардейцам: — И цей[363] готов!
По дороге, пролегавшей вдоль яра, часто зацокали подковы.
Жебрак и Левицкий держали путь в Брюховецкую. До Ольгинской они отступали с чоновцами, а оттуда отправились в штаб 1-й Кавказской кавдивизии Мейера[364].
Много верст мчались всадники на рысях, а теперь, давая отдых лошадям, ехали шагом. Молчали. Каждый был занят думами.
С детства полюбилась Виктору Левицкому родная степь. И как ни тяжело было сейчас у него на душе от мысли, что враги снова ворвались на Кубань, он не мог не любоваться степью. Испокон веков манила эта необъятная ширь людей на свое приволье, испокон веков шли кровавые сечи за благодатный и сказочно богатый кубанский край.
Вглядываясь в степную даль, охваченную зыбким маревом, Виктор видел в мыслях шатры половецких становищ, витязей в кольчугах, с бунчуками[365] в руках, табуны длинногривых скакунов. Чудилось, будто там, в мареве, схлестнулись половцы с несметными полчищами татар. А может быть, это не половцы и не татары, а турки и доблестные суворовцы лавинами шли навстречу друг другу, чтобы скрестить мечи и усеять степь своими телами?..
Далекое прошлое! Но вот оно повторилось совсем недавно, когда черными стаями носились по этой степи корниловцы[366], деникинцы[367], шкуровцы[368]! Только-только смели эту нечисть с земли кубанской бойцы Жлобы[369], Ковтюха, Балахонова[370], и снова бои, снова потоки крови, пожары, тревоги…
— О чем размечтался, Виктор Лаврентьевич? — неожиданно спросил Жебрак.
Виктор очнулся от дум, обернулся к попутчику, сказал:
— Не мечты… Раздумья всякие, Николай Николаевич. — И, помолчав, пояснил: — Видно, люди никогда не смогут жить в мире. Все войны да войны.
Жебрак скрутил цигарку, закурил.
— Да, войн слишком много, — сказал он задумчиво. — И, пожалуй, они еще долго будут тревожить людей на нашей планете. А вот насчет того, что люди не могут мирно жить, я никак с тобой не согласен. Придет время, когда рабочий люд сметет с лица земли богачей-угнетателей, тех, что наживаются за счет труда других. А раз не станет эксплуататоров, то и войны исчезнут.
— Скорее бы наступило то время! — вздохнул Виктор.
— Надо бороться, чтобы приблизить его, — сказал Жебрак. — Когда-нибудь люди вспомнят нас добрым словом за то, что мы, не жалея своих жизней, сражались за светлое будущее.
— А если белые одолеют нас? — спросил Виктор.
— Не бывать этому, — убежденно ответил Жебрак.
Вдали заалело знамя. Завидев его, Жебрак пустил коня в намет. Виктор понесся за ним. Пыль клубилась под ногами лошадей, медленно оседала на придорожье.
Невдалеке от станицы Роговской[371], там, где на берегу реки высится древний курган, Жебрак и Левицкий повстречали 2-ю кавалерийскую бригаду. Она направлялась на фронт. Впереди, рядом со знаменщиком, гарцуя на тонконогом буланом скакуне, ехал комбриг. Он издали узнал Жебрака, поскакал ему навстречу. Спешились и на стерне развернули полевую карту. Жебрак начал рассказывать, где находится противник.
Над эскадроном, проходившим мимо, как бы в подтверждение его слов, понеслось могучее:
— Орлы! — провожая бойцов глазами, улыбнулся Жебрак, потом обратился к комбригу: — Ну что ж, дорогой товарищ, желаю вам успеха!
— Спасибо! — ответил тот и, поправив папаху, взлетел на коня и помчался вдоль колонны к знаменщику.
А по широкому большаку[372] непрерывным потоком тянулась конница. За эскадронами катились пушки. В конце колонны двигался большой обоз. Запыленные бойцы густо лепились на подводах, пулеметных тачанках, на лафетах пушек. Стояла нестерпимая жара, но, казалось, никто не замечал ее. Говор, шутки, смех и песни не умолкали.
Пропустив всю бригаду, Жебрак и Левицкий поехали дальше. В Брюховецкую прибыли во втором часу дня.
Сдав лошадей в воинскую часть, Жебрак и Левицкий направились поездом в Екатеринодар, в распоряжение штаба 9-й Красной армии.
В вагонах было душно. Пассажиры облепили все полки, сидели на вещевых мешках, узлах. Повсюду шли разговоры о высадившемся врангелевском десанте, о продвижении его в глубь области.
