Левицкий устроился в коридоре у открытого окна. Перед ним в сумерках каруселью проплывала неоглядная степь, пересеченная оврагами, маячными курганами[373], сурово и мертво глядевшими в бесконечную даль. Каштановыми папахами на щетинистой стерне были разбросаны копны. Пахло прогретой землей, опаленными травами и скошенной пшеницей.
У соседнего окна стоял Жебрак, подставив лицо под освежающую струю воздуха. За его спиной в купе о чем-то спорили пассажиры. Занятый своими мыслями, Жебрак долго не обращал внимания на разговоры, но затем, случайно уловив одну фразу, прислушался.
— Если б не американцы, то в Армении все бы с голоду подохли! — сказал кто-то.
Жебрак обернулся, остановил взгляд на щуплом мужчине в серой косоворотке. Это он говорил об американской помощи армянам.
— Знаю я энтих мериканцев, — пренебрежительно махнул рукой старик, сидевший напротив. — Они вроде нашего дьякона Филата. Тот зазря и не перекрестится. Одолжит копейку, опосля целковый[374] сдерет.
— Нет, папаша, — возразил щуплый мужчина, — американцы — гуманный народ, и если помогают, то от чистого сердца.
— Я слышал, что в Америке золота — куры не клюют, — вставил толстяк, лежавший на второй полке.
— Обдиралы они, твои мериканцы! — не сдавался старик. — Золото ихне кровью людской напитано. Думаешь, зазря они прошлый год Деникина подкармливали? Дадут ему одну танку, а за ту танку все наши амбары выворотили наизнанку. И теперички лезут сюда за поживою. Беженцы из Приморско-Ахтарской рассказывали, как там белые все подчистую метут.
— То белые, а то американцы, — сказал толстяк. — Не путайте божий дар с яичницей.
— Одна масть! — махнул рукой старик. — И те, и эн-ти — шельмы. Кабы не ваши мериканцы, то белые б сюда и носа не сунули.
— Вы бы прежде по-русски научились говорить, а потом уж брались спорить, — скривил губы белобрысый. — «Мериканцы», «энти», «сюды»…
— А старик все-таки прав, — вмешался в разговор Жебрак.
Пассажиры, находившиеся в купе, повернули лица в его сторону. Одни выражали любопытство, другие — настороженность, третьи — недовольство.
— Дело, конечно, не в том, правильно или неправильно произносится слово «американцы», — продолжал Жебрак. — Куда важнее понимать сущность действий американцев. Да, они кричат о своем гуманизме, о бескорыстной помощи армянам. А что получается?
— Давай, давай, сынок, ты, видать, с головой! — сказал старик.
— Американцы помогают Армении точь-в-точь так, как говорится в пословице: «Вот тебе, боже, что нам негоже», — заявил Жебрак. — Присылают муку прелую, ботинки — из перегоревшей кожи, ситец — гнилой, какао и сахар — подмоченные, рис — с жучками. Другими словами, в Армению доставляется то, чего в Америке никто не покупает.
— Оце так благодетели! — возмутилась казачка с грудным ребенком на руках. — Неужели и гроши берут с армян?
— Еще какие! — сказал Жебрак. — За одну пару ботинок платят пятнадцать пудов шерсти. А за пуд прелой муки — и того больше.
— Из пальца можно все высосать! — насмешливо бросил щуплый.
Жебрак достал из полевой сумки газету «Красное знамя».
— То, о чем я говорю, не высосано из пальца, — возразил он. — Кто хочет знать подлинную подоплеку так называемой «американской помощи», тому рекомендую прочесть статью «Американские благодетели в Армении», напечатанную в этом номере газеты.
— А ты, сынок, дай почитать энтому, — указал пальцем старик в сторону толстяка. — Он, видать, грамотей, увесь русский язык вдоль и поперек знает, да токо не с русского голосу говорит.
— Не нуждаюсь! — фыркнул белобрысый и отвернулся к стенке.
— Ну что ж, — сказал Жебрак. — Я тогда вслух прочитаю для всех.
И когда он познакомил пассажиров со статьей, старик с победным видом взглянул на того, кто затеял этот разговор, и спросил:
— Ну, вразумел? — И, не дожидаясь ответа, бросил едко: — Эх ты, мериканец!
Пассажиры рассмеялись.
Верстах в двадцати пяти к югу от Анапы, в долине Сукко, течет одноименная горная речушка, впадающая в Черное море неподалеку от полуострова Большой Утриш[375]. По обеим ее сторонам высятся живописные холмы, покрытые виноградниками, фруктовыми садами и дикорастущими деревьями. На узком плато левого берега раскинулось небольшое селение.
От него в горы полого поднимается неровная каменистая дорога. Сегодня с утра по ней в сторону перевала тянулось много пустых подвод. Их грохот гулко отдавался в горах.
Чуть свет из селения вышел пожилой охотник с винчестером[376] за плечами, патронташем на боку и ягдташем[377], наполненным продуктами. Некоторое время он шагал вдоль дороги, по извилистой тропке. Фурщики[378], то и дело обгонявшие его на подводах, кричали приветственно:
— Здоров, Шкрумов!
Шкрумов помахивал им рукой и отвечал негромко:
— Здорово, здорово.
Вскоре тропа свернула в сторону от дороги, круто поползла вверх. Шкрумов вышел на перевал, проросший густыми кустарниками. Внизу, в балках, еще плавали седые космы утреннего тумана…
