— Вчера во второй половине дня туда подошла 1-я Кавказская кавдивизия, насчитывающая до тысячи сабель. Она сразу же вступила в бой с нашими частями. На ее правом фланге внезапно появилась 2-я кавалерийская бригада и заняла оборону по линии железной дороги от Бейсугского лимана до хутора Терещенко. На левом фланге сконцентрировалась 1-я кавбригада. Кроме того, там действуют два бронепоезда красных.
— Что ответил генерал Хвостиков?
— Я еще не получил ответа.
— Когда же он намерен разворачивать боевые действия?
— Пока ничего определенного не могу сказать, — ответил Улагай.
Стрэнг недовольно скривил обрюзгшее лицо.
— Ваша медлительность, господин командующий, льет воду на мельницу большевиков, — проговорил он скрипучим голосом. — В Приморско-Ахтарском порту скопилось теперь двадцать шесть судов, из которых еще не разгрузили и половины, а сегодня уже второй день идет высадка. Вместо одного-полутора дней, как было предусмотрено планом, разгрузка затянется на целых три дня. Это никуда не годится!
— Вы же в курсе дела, как все получилось, — сказал Улагай. — Однако мы вчера сумели высадить почти всю Сводно-Кубанскую дивизию генерала Казановича и 1-й Уманский конный полк 1-й Кубанской дивизии генерала Бабиева. А сейчас высаживаются другие части.
Стрэнг резко встал, бросил руки за широкую спину и, отбивая на деревянном полу гулкие ритмичные шаги тяжелыми ботинками с толстой кожаной подошвой и железными подковами на каблуках, высоко поднял острые плечи и, остановясь в углу комнаты, возмутился:
— Ничего не понимаю! Что думает этот генерал… Хвостиков? При таких черепашьих темпах ввода войск в боевые действия вряд ли можно рассчитывать на победу. Надо исправлять положение, господин командующий. Запомните, мой друг, что помощь, оказываемая русской армии Великобританией, налагает на Россию определенные обязательства. Мы не можем бросать на ветер боеприпасы, оружие, танки, корабли, самолеты. Мы, англичане, не привыкли вкладывать капиталы в сомнительные предприятия.
— Вкладывать капиталы проще, чем воевать, господин эмиссар! — не сдержавшись, бросил Улагай, отошел в глубину комнаты и оттуда добавил: — Кстати, я где-то читал такое, очень любопытное изречение на сей счет, в котором сказано: «… англичане приходят, чтобы взять, а не дать. У русских же наоборот. Русские дают, но не могут, не умеют брать…»
— Да, это верно, — протянул Стрэнг. — Англичане — народ практичный. Мы знаем: воевать без капиталов — безнадежное дело! Поэтому рекомендую вам, господин командующий, считаться с мнением тех, кто вкладывает в вашу армию большие денежные средства…
На перилах крыльца сидел Василий Бородуля. К нему подошел Никита Копоть.
— Пойдем, крестник, посидим, — сказал он, беря Бородулю под руку, — опрокинем по маленькой.
— Не могу, — ответил Василий. — Меня в любую минуту может покликать командующий.
— Тут же недалеко, за стеной, — подмигнул Копоть. — Ежели и покличет, сразу услышишь. Я ж теперь уже атаман станицы.
— Слыхал, — улыбнулся Бородуля и, не устояв перед соблазном, проговорил: — Разве что в честь вашего атаманства?
— Можно и в честь, — шепнул Копоть, и цыганское его лицо засияло.
В кухне уселись за стол. Нина Арсеньевна подала им водку и закуску.
— А я у Хвостикова был, — сказал Бородуля. — Самолетом летал, только что вернулся.
— Да ну?
— За сутки туда и обратно смотался.
— И как там Хвостиков?
— Готовит наступление.
— Скорее бы! — мечтательно вздохнул Копоть, поднял стопку, чокнулся с крестником. — Ну, Вася! За твое здоровье, за здоровье твоих родителей, дедушки и сестрицы Оксанки.
Глаза Бородули повлажнели.
— Выпьем, крестный, и за ваше атаманство! — произнес он взволнованно и осушил стопку.
Ели некоторое время молча.
— И кого ж ты видел там из своих? — спросил Копоть.
Бородуля тяжело вздохнул:
— Случайно с батьком повидался.
— Неужели? — вырвалось у Копотя. — Где же он?
— Сидит с Хвостиковым в Сентийском монастыре, в поход собирается.
— Молодец твой батько! — похвалил Копоть. — Царскому престолу Бородули всегда были верными казаками!
— Оно-то так, но плохо, что пришлось бежать из родных краев, — посетовал Бородуля, — а теперь в горах сидит, как щур[360] в норе.
— А что поделаешь? — сказал Копоть. — И мы тоже до вашего прихода в камышах пропадали… Из рук твоего зятька еле вырвался.
— Какого зятька? — недоуменно уставился на него Бородуля.
— Известно какого, — ответил Копоть. — Виктора Левицкого, муженька Оксанкиного.
— Не зять он мне! — выдохнул Бородуля, стиснув зубы, — Оксанка не живет с ним. С Матяшом сошлась.
