Калита резал перочинным ножом сало и, отправляя его с хлебом в рот, проворно двигал челюстями, обросшими черной курчавой бородой. Он то и дело ласково поглядывал на меньшую дочку, наряженную в новенькое ситцевое платье светло-голубого цвета.
— Шо ж ты будешь робыть[414] после школы, доченька? — обратился к ней Яков Трофимович, вытер нож о траву и, разбив яйцо, начал очищать его.
— За больными буду смотреть, — ответила Соня, улыбаясь, и на ее щеках обозначились ямочки. — Учусь я на сестру милосердия.
— И платить тебе будут, чи так?
— Разве ж на фронте платят? — тихо сказала Соня.
Калита вдруг посуровел, замигал глазами.
— Постой, постой, — проговорил он поспешно и, положив яйцо на разостланный платок, остановил на дочери обеспокоенный взгляд. — Так ты и на фронт пойдешь?
— А как же! Пойду, конечно, — ответила Соня.
— Убить же тебя там могут, то и проче! — оторопел Яков Трофимович.
Его слова встревожили и Галину. Взглянув на сестру испуганными глазами, она подумала: «И какая же ты у нас несчастная! То одно, то другое горе…»
Яков Трофимович еще что-то хотел сказать, но тут, жалобно скривив замурзанное лицо, протянул к нему руку оборванный беспризорный мальчишка, заныл:
— Дяденька, подайте сиротке.
Яков Трофимович сунул ему краюху хлеба, кусок сала и яйцо.
Обгоняя извозчиков и трамваи, легковая машина мчалась по Красной. Соловьев и Ковтюх, сидевшие в ней, поглядывали на пешеходов, запрудивших тротуары, а сами вновь и вновь возвращались к разговору о загадочном аресте Балышеева.
Ковтюх заметил в толпе Шадура, который шел под руку с Лихачевой.
— С кем это прогуливается ваш начснаб? — поинтересовался Ковтюх.
Соловьев оглянулся, сказал:
— Это его симпатия.
— А что она представляет собой?
— Бог ее ведает, — пожал Соловьев плечами.
Впереди, у рекламной тумбы, столпилось много народа. Шофер замедлил ход.
— Будь ласка[415], остановись! — попросил его Ковтюх.
Соловьев легко выпрыгнул из машины, протиснулся к расклейщику, который приклеивал к тумбе какую-то печатную бумагу.
— Что вы тут лепите? — спросил комиссар.
— Постановление областного ревкома, — ответил расклейщик.
— А ну-ка, дайте мне один экземпляр, — попросил Соловьев.
Вернувшись в машину, он вместе с Ковтюхом прочел следующее:
В связи с нависшей военной угрозой над городом Екатеринодаром Кубано-Черноморский областной ревком, поддерживая решение Чрезвычайной погрузочной комиссии о вывозе из города в ближайшие дни всех ценностей, постановляет:
1. Немедленно прекратить работу и свернуть следующие учреждения: продотдел, совнархоз, здравотдел, почту и телеграф, Кубано-Черноморскую комиссию, финотдел, отдел управления, отдел труда, государственное издательство, комитет труда, рабоче-крестьянскую инспекцию и отдел статистики.
2. Все их ценности должны быть эвакуированы из города в самое ближайшее время.
3. Сотрудники данных учреждений, кроме тех, которые нужны будут для эвакуации своих учреждений, увольняются с работы.
Председатель Кубано-Черноморского ревкома Ян Полуян.
Управделами Б. Мальцев.
— Чи не рановато затиялы мы оцю эвакуацию?.. — задумчиво покачал головой Ковтюх. — От такого постановления вие паникой. — В его серых, с отблеском стали, колючих глазах отразилось чувство сомнения в предпринятой операции, и он уже полным голосом добавил — А шо ж воно робыться в станицах и хуторах биля[416] фронту? Мабуть, зовсим запаникувалы!
Соловьев молчал. Вскоре машина подъехала к дому, в котором жила семья Балышеевых. Соловьев поднялся на парадное крыльцо, нажал кнопку звонка. Навстречу выбежала ему Люба.
— Аннушка дома? — спросил Соловьев.
— Да, у себя в комнате, — ответила девушка. — Только что пришла из института.
И тут же на пороге появилась и Аннушка. Она грустно улыбнулась Соловьеву, пригласила войти.
— Я на минуту, Аня, — сказал Соловьев и сразу объявил — Ты должна срочно выехать на фронт.
Аннушка растерянно взглянула на него, и на свежем ее лице проступила чуть заметная бледность.
— Как же мне ехать после того, что случилось? — промолвила она. — На меня будут смотреть, как…
