— Хиба ж мне можно сравниться с тобою, сынок? — пробормотал Лаврентий. — Ты человек грамотный. Вон сколько книжек перечитал, с умными людьми знался, уму-разуму учился у них. — Он склонил голову, всхлипнул: — Прости меня, сынок. Даю тебе на цем месте последний зарок, что больше не вздумаю бегать. Недаром дедушка говорил: «Упал, так целуй мать сыру-землю…»
Виктору стало жаль отца.
— Ну, будет вам, батя, каяться, — сказал он примирительно и, помолчав, спросил — Из дому никаких вестей не получали?
Лаврентий вытер слезы рукавом черкески.
— Нет, — глухо ответил он. — А ты?
— Маманя письмо прислали.
— Что же в нем? — оживился Лаврентий.
Виктор протянул ему конверт.
— Вот, прочитайте.
Лаврентий медленно начал читать, беззвучно шевеля губами.
— Эк, про меня как пишет! — покачал он головой. — А из-за кого я «мотаюсь по белу свету»? Да тике из-за нее и дедушки.
— А правда, что у Хвостикова много англичан? — спросил Виктор.
— Хватает! — ответил Лаврентий. — Они-то больше всего и лютуют. Хвостиков и Крыжановский перед ними на цыпочках ходят.
В памяти Виктора внезапно всплыл образ Оксаны. Он спросил о ней. Лаврентий положил руку на плечо сына, заглянул в глаза.
— Там она, у Хвостикова, — сказал он, прищурившись. — Только ты не жалкуй по ней. С Матяшом она спуталась, вертихвостка!
В доме Балышеевых с нетерпением ожидали Соловьева. В зале давно накрыт стол, в коридоре шумел самовар.
Люба стояла у зеркала и вплетала черные ленты в толстые льняные косы. Нежное ее лицо сияло счастливой улыбкой. Вот она склонилась над комодом, остановила светло-голубые глаза на фотокарточке отца. Он смотрел на нее и как бы говорил взглядом: «Милая доченька! Ты радуешься? А горе кружится над нами». И Люба почувствовала, как ее душу сдавила тоска.
Аннушка подошла к матери, сидевшей на диване, прижала ее голову к своей груди.
— Мама! — сказала она несмело.
Екатерина Нестеровна, убитая горем, подняла на нее взгляд, спросила:
— Что, доченька?
Аннушка, чуть помедлив, наконец отважилась сказать то, о чем долго не решалась говорить.
— Ты только не волнуйся, мамочка. Наверно, завтра я выеду на фронт.
Екатерина Нестеровна испуганно отшатнулась от спинки дивана.
— Как на фронт?
— Я должна ехать, — сказала Аннушка.
— Да ты что? — уставилась на нее Екатерина Нестеровна неподвижными глазами. — Такая беда с отцом, а тебе пришло в голову бог знает что.
— Меня посылают с санитарным поездом главврачом.
Губы Екатерины Нестеровны задрожали:
— А Люба?
— Возможно, и ее мобилизуют.
С крыльца донеслись скорые шаги, и сразу же заливчато продребезжал дверной звонок. Аннушка встрепенулась, вышла из комнаты и через некоторое время вернулась с Соловьевым. Екатерина Нестеровна вытерла слезы, поднялась ему навстречу.
— А я уж думала, что вы не придете. Спасибо вам, Геннадий Иннокентьевич, за участие.
Аннушка внесла самовар, разлила чай.
— А я пришел к вам с добрыми вестями, — неторопливо начал Соловьев, помешивая ложкой чай в стакане. — Только что на пленуме областкома партии шел серьезный разговор о Назаре Борисовиче. Все говорили о незаконном его аресте и выражали свое негодование по поводу самостийных[421] действий главкома.
— За что же все-таки его арестовали? — спросила Екатерина Нестеровна. — В чем обвиняют?
Соловьев пожал плечами.
— Странно, но это факт. Его обвиняют за неправильную дислокацию, размещение частей 9-й Красной армии на территории Кубани, — сказал он задумчиво, — в силу чего берега Черного и Азовского морей остались неприкрытыми к моменту высадки врангелевских десантов в области. Но разве можно кого-либо обвинять в этом? Войска нужны были везде… Сейчас мы дали знать об аресте Назара Борисовича Владимиру Ильичу Ленину. Я не сомневаюсь, что все кончится благополучно, — заверил ее Соловьев. — Все наши штабные работники и областком партии стоят горой за Назара Борисовича.
На глазах Аннушки засверкали слезы радости.
Ночью 3-я Отдельная казачья кавбригада Воронова и приданный ей 1-й Афипский полк Жебрака походным порядком выехали из города и вдоль Черноморской железной дороги направились в сторону Тимашевской. За кавалерией тянулись пушки, пулеметные тачанки, брички, нагруженные боеприпасами, фуражом, провиантом. В теплом степном воздухе пахло ночной сыростью, конским потом, махорочным дымком.
Взошла луна, и по спящей кубанской равнине разлилась бледная муть. Воронов и Жебрак, подгоняя своих взмыленных коней, двигались в голове быстро мчавшейся бригады.
Незадолго до рассвета кавбригада минула станицу Медведовскую. Постепенно восточный край неба охватывался белесой каймой, которая расширялась и теснила тьму к западу. Над полями повеял медвяно-душистый аромат горошка, на степные травы осела холодная утренняя роса. Одна за другой гасли звезды.
Левицкие и Вьюн ехали в первом ряду 1-го Афипского казачьего полка. Ратник шел иноходью, не потел, как другие лошади. Лаврентий посматривал то на него, то на Кристалла, на котором сидел Демка.
— А ну, сынок, пощупай под потником, не вспотел Ратник? — сказал он Виктору. — Только осторожно, чтобы покров не попортил.
