Соня взяла Виктора под руку, пошла с ним за отцом и сестрой, направившимися к своей арбе.
На вокзал один за другим прибывали эшелоны с войсками Красной Армии. Выгрузившись, части походным порядком отправлялись в город, а оттуда без задержки — на фронт. Вместе с ними шли и ударные отряды рабочих с заводов «Кубаноль» и «Саломас»[417].
Вечерело. Через город от вокзала, в сторону кожевенных заводов, двигались колонны пехотинцев, кавалеристов. Над ними развевались красные знамена и, не смолкая, звучали революционные песни.
В одном конце квартала слышалось:
А в другом одновременно звучало:
Пыхтя горячей струей пара, к перрону подошел эшелон с бойцами 3-й Отдельной казачьей кавбригады, сражавшейся в горных районах против банд Хвостикова. Теперь по приказу командующего она была срочно переброшена в Екатеринодар. Из вагонов повалили кавалеристы в разноцветных черкесках, балахонах, кубанках. А через час кавбригада уже ехала по Екатерининской улице к Сенному рынку.
Конники пересекли Красную, потянулись по трамвайной линии и вскоре свернули на улицу Гривенскую[418]. За ними в обозе, гремя колесами, двигались пушки, пулеметные тачанки, брички.
На окраине города, у ворот казарменного двора, кавбригаду встретили Воронов, Ковтюх и Жебрак.
Кавалерия выстроилась вдоль длинного каменного забора, спешилась. Казаки надели саквы[419] на морды лошадям, кормили их овсом, дымили цигарками, шутили. У походных кухонь возились повара.
Лаврентий Левицкий, дав немного коню остыть, напоил его, задал корму. Только хотел закурить, но тут просигналили ужин.
Небо совсем уже потускнело, стали густеть сумерки. Получив пищу, бойцы кто где сумел пристроиться, ужинали. Лаврентий расположился на бревне под глухой стеной казармы, принялся черпать из котелка душистый борщ. Вспомнив, что где-то у него в вещевом мешке перчинка, он хотел достать ее, но раздумал — ел так, без приправы. Вскоре посудина его опустела. Лаврентий подвесил котелок к поясу, достал из кармана кисет с самосадом и, прислонившись спиной к телеграфному столбу, начал скручивать цигарку.
Заря уже почти потухла, но еще можно было различать друг друга. В воротах двора показалась группа казаков. Случайно взглянув в их сторону, Лаврентий едва не выронил из рук кисет. Зрачки его расширились, нижняя губа судорожно задрожала. В нескольких шагах от него шел Виктор.
В первое мгновение Лаврентий не знал, что делать. Бежать? Спрятаться? Но куда и зачем? Ведь должен же сын знать, что в конце концов произошло с отцом. Должна же понять родная кровь старого дурня, который никак не может найти себе пристанища. Неужто не поймет и осудит старика?
Мысли путались в голове Лаврентия. Он стоял у столба, будто вросший в землю, не в силах сдвинуться с места. Виктор почувствовал его взгляд, оглянулся. Глаза их встретились.
— Батя! — прошептал молодой Левицкий, и по его телу побежал ледяной холод, лицо побледнело.
Лаврентий виновато улыбнулся, смахнул набежавшую слезу со щеки, сделал шаг вперед и снова остановился.
— Витя, сынок! — вырвалось у него хрипловато, каким-то чужим, дребезжащим тенорком. — Тут я, с вами… В бригаде… Убёг от нечистых душ.
Виктор немного успокоился, смерил отца взглядом.
— Встретились, значит… Вот уж нежданно-негаданно!
Лаврентий болезненно скривил лицо, остренькие его усики задрожали, на открытом лбу, как ручейки, вздулись две синие жилы. Он робко дотронулся до руки Виктора, с трудом промолвил:
— Пойдем, сынок, я все по порядку… А то тут богато всяких интересантов — вишь, ухи наставили.
На берегу Кубани, у кручи, они облюбовали травянистый горбик, сели. Лаврентий с минуту смотрел на бурные волны реки и наконец, собравшись с мыслями, неловко, тихо начал:
— Долго я думал, Витя, и надумал… Утик от Хвостикова до Воронова и больше квит[420], блукать не буду.
— А Воронов знает, что вы были у Хвостикова?
— Все до подноготной, сынок. Я перед ним, как перед богом — все начистую. Тут брехать — боже избавь! Он наш комбриг, сам из казаков и понимает нашу душу.
— Дома были?
— Нет, сынок. Не с руки все попадало.
— А что же Воронов? Принял вас без всякого?
— Как видишь, принял.
— Напрасно.
— Ну, почему? Хиба ж я виноват?
— А кто? Я, по-вашему?
— И ты не виноват. Суматошная жизня тут во всем. Рази разберешься в ей сразу, что к чему?
— А почему вы тогда не перешли к красным, когда я с вами встретился в бою?
— Тогда не мог, сынок. Ей-богу, не мог! Ты ж понимаешь, что могло бы статься с матерью и твоим дедушкой? Сничтожили бы их головорезы ни за понюх табаку! Да… факт на лице. А теперь ежели вернутся хвостиковцы в станицу, то будут думать, что я погиб на их стороне, и никого из наших не тронут.
— Все это пустое, батя, — сказал неодобрительно Виктор. — Я ведь не сделал этого.
