— Возьми себя в руки! — прервал ее Соловьев. — Мы твердо убеждены, что твой отец — честный человек, ни в чем не виноват. Его должны освободить. Сейчас мы принимаем все необходимые меры.
Аннушка обессиленно опустилась на стул, уронила голову на грудь, заплакала. Соловьев взял ее за плечи.
— Успокойся, Аня! Я понимаю, насколько тебе тяжело. Твой отец для меня больше, чем коллега… Твое горе — мое горе!
Аннушка подняла на него заплаканное лицо.
— Спасибо, Гена! — сказала она слабым голосом, вытирая щеки платочком.
— За что благодаришь-то? — удивился Соловьев.
— За твою веру в моего отца, Гена, за твою искреннюю поддержку.
— Главное, не падайте духом! — ободряюще сказал Соловьев. — Передай это и маме, и Любочке. Они тоже страдают.
— А как же, — промолвила Аннушка. — Мама даже перестала на люди показываться, сидит целый день, закрывшись в своей комнате, и плачет.
— Я сегодня вечером зайду к вам, — предупредил Соловьев. — А сейчас у меня нет свободного времени. Ты скажи ей об этом, Аня.
— Хорошо, — сказала Аннушка. — Я скажу.
— Мы решили поручить тебе санитарный поезд, — продолжал Соловьев после небольшой паузы.
— А справлюсь ли я? — с опаской спросила Аннушка.
— Справишься! — убежденно сказал Соловьев.
К дому подъехала арба. Аннушка подняла гардину и, увидев в задке Соню и Галину, торопливо вытерла слезы. Соловьев встал, подал ей руку и еще раз попросил, чтобы не волновалась и готовилась к принятию санитарного поезда. Аннушка простилась с ним, проводила на крыльцо.
К Соловьеву подбежала Соня, второпях спросила:
— Геннадий Иннокентьевич, когда Николай Николаевич вернется в город со своим полком?
— Должен быть сегодня в три часа, — ответил комиссар и, сойдя со ступенек, сел в машину.
У подъезда штаба остановился «фордик» командарма. Из него в сопровождении двух ординарцев вышел Левандовский. Войдя в здание, он поднялся на второй этаж, в своем кабинете нашел Соловьева, только что вернувшегося от Балышеевых.
— А товарищ Фурманов говорил, что вы не будете присутствовать на пленуме.
— Да, к сожалению, не смогу, — ответил Левандовский. — Я заехал сюда на час, не больше. Надо срочно выезжать в Тимашевскую. В работе пленума примете участие вы и Фурманов. — Он загасил в пепельнице выкуренную папиросу, поднял телефонную трубку, крикнул: — Соедините меня с секретарем областного комитета партии! — И, услышав голос Черного, сказал: — Здравствуйте, Владимир Павлович… Я насчет пленума. Да, да, выезжаю на фронт. Кто будет? Фурманов и Соловьев. Спасибо за добрые пожелания. Всего хорошего. — Повесив трубку, он обернулся к Соловьеву. — На пленуме с докладом о положении на фронтах выступите вы, Геннадий Иннокентьевич. Ну и Фурманов вам поможет.
Соловьев открыл папку с донесениями командиров действующих частей, сказал:
— Вести с передовой, Михаил Карлович, неутешительны. Наши войска отступают.
Левандовский спросил:
— У вас есть подробные сведения о силе десанта Улагая?
— Пока еще нет, — ответил Соловьев. — Пленные офицеры дают разноречивые показания на этот счет.
— Где идут бои?
Соловьев отдернул занавеску с карты, висевшей на стене, провел указкой по линии передовых позиций.
— Вот здесь. Противник силою до двух тысяч штыков и сабель обрушился на 2-ю кавбригаду, которая занимала участок Бриньковская–Ольгинская. На участке 1-й Кавказской дивизии, расположенной северо-восточнее Ольгинской, а также и по всему фронту до самой железной дороги идут ожесточенные сражения.
— Приуральская бригада Семашко подошла уже к фронту? — спросил Левандовский.
— Да, сегодня на рассвете, — ответил Соловьев. — Она занимает оборону по линии железной дороги.
— Каковы потери с нашей стороны?
— Вчера насчитывалось около двухсот человек убитых и раненых. Сегодня, по последним сведениям, потери в живой силе возросли вдвое. Бронепоезд «Гром» во время боя сошел с рельсов и при отступлении наших частей попал в руки противника. Одно дальнобойное орудие провалилось на мосту. Все бронемашины выбыли из строя. Начальник бронечастей армии товарищ Вершинин тяжело ранен.
Вошел сотрудник оперативного отдела с только что полученным донесением с фронта. В нем сообщалось, что противник после шестой атаки занял Ольгинскую и повел наступление на Роговскую.
На перроне было многолюдно, шумно и оживленно. Соня нетерпеливо посматривала в ту сторону, откуда должен появиться поезд, и когда издали донесся протяжный гудок, она вскрикнула:
— Ой, девочки!
Аминет и Люба обнялись и тоже застыли в ожидании эшелона. Соня взглянула на них и от радости неожиданно начала поочередно целовать подруг. Аминет чуточку отстранила ее от себя, сказала с улыбкой на лице:
— Ты погляди, как раскраснелась. С чего бы это?
— Ну как же? — встрепенулась Люба. — Разве ты не ждешь своих?
Из-за поворота показался паровоз. Черный дым тянулся волнистой косою над грохочущим составом, и вскоре мимо перрона замелькали вагоны, платформы, переполненные бойцами, воинским имуществом, лошадьми.
