Виктор оперся на луку, провел пальцами по спине коня, потом заложил руку под седло, сказал:
— Совсем сухо.
— А у твоего, Дема? — обратился Лаврентий к Вьюну, ехавшему с правой стороны.
Кристалл тоже был сух, шел легко и свободно, крупной рысью.
— А мой кабардинец уже весь в мыле, — недовольно буркнул Лаврентий. — Тяжелый на ходу, как мельничный камень.
Густо запахло шалфеем, васильками, чабрецом, мятой. Многие всадники, опьяненные ароматом степи, на зорьке впадали в дрему, но, раз-другой клюнув носом, тотчас стряхивали с себя сонливость, принимали бодрый вид. Восток уже пылал рассветным заревом. Высокая трава, окаймлявшая дорогу, искрилась блестками росы, словно раскаленным серебром.
Вдали уже виднелась станица. И вдруг, сотрясая воздух, над степью прокатился гул орудийного выстрела. Качнулись травы, роняя росу. Кони обеспокоенно запрядали[422] ушами. Бойцы насторожились.
Бросив поводья на луку, Виктор достал из кармана кисет, обратился к отцу и Вьюну:
— Закурим, что ли? А то как бы с ходу в бой не кинули.
— И такое могет статься, — отозвался Лаврентий, протягивая руку за табаком и бумагой.
Закурили.
— Как у тебя шабля, сынок, добре навостренная? — спросил Лаврентий.
Виктор хлопнул ладонью по ножнам, ответил:
— Не только рубить, но и бриться можно!
— Тогда порядок, — сказал Лаврентий и, вдруг уставившись на шашку сына с таким изумлением, будто это была не шашка, а какая-то невидаль, выдохнул: — Ты где взял цю шаблю?
— В бою добыл, — ответил Виктор, — когда за монастырь бились.
Лаврентий повел тылом ладони по усикам, просиял улыбкой:
— Так и есть! Это же шабля Федота Молчуна, твого крестного. Я ее враз признал. Это ж потерял он ее, коли мы пятки мазали салом. Но каким чудом?
— На ней пояс был перерванный, — сказал Виктор. — Видно, лопнул с натуги.
— Ну и вояка! — усмехнулся Лаврентий, покрутил прокуренный ус и наставительно прибавил: — Казак без шашки острой и коня верного, что тот кизяк[423]. Ну и, окромя того, бесперечь[424], хоробрость и сноровка нужны. Боже упаси позади себя супротивника оставлять. Пожалеешь его — он тебя не пожалеет. Да, факт на лице.
— Мы про то уже знаем, дядько Лавро, — с видом бывалого рубаки заявил Вьюн.
— Человек многое знает, да часом забывает про все.
До Тимашевской уже было рукой подать. Из-за далекого горизонта, задернутого редкой голубоватой завесой тумана, поднялся ослепительный диск солнца, и в траве, окропленной росою, засветились тысячи радужных огоньков.
Воронов остановил бригаду. Эскадроны застыли у полотна железной дороги.
Комбриг подал команду спешиться. Бойцы слезли с коней, шумным табором рассыпались по железнодорожной насыпи. В станицу были посланы Виктор Левицкий и Выон. Проскочив переезд, они помчались в Тимашевскую. Вскоре вернулись с командиром кавбригады 14-й кавалерийской дивизии Демусом и его ординарцем Петькой Зуевым. Демус передал повод ординарцу, спрыгнул с карабаха, обтер широкой ладонью пот со лба, покрытого рябинками, поздоровался с командирами кавбригады.
— Как у вас дела? — спросил Воронов.
— Положение неважное, — угрюмо ответил Демус. — Большие потери несем.
— Командующий здесь?
— Тут! Сейчас на участке 1-й Кавказской кавдивизии Мейера.
— А какова диспозиция войск?
Демус поправил русый чуб, выбившийся из-под фуражки с лакированным козырьком, поднял планшетку, указал на карту под целлулоидным верхом и познакомил командиров с расположением войск на передовой:
— Вчера вечером 3-й стрелковый полк Приуральской бригады выбил врага из Бриньковской. 1-й и 2-й стрелковые полки этой же бригады сосредоточились вот тут — в районе хутора Ищенко. Конная группа, составленная из потрепанных в боях частей, заняла оборону по линии Брюховецкая–Тимашевская.
— Противник далеко? — спросил Воронов.
— Верстах в пяти — семи от Тимашевской. Изредка бьет по ней из пушек.
Воронов в сопровождении ординарцев отправился с Демусом на передовую.
Бойцы, воспользовавшись остановкой в пути, отдыхали. Одни расположились на травянистых откосах насыпи, другие — на копнах почерневшей пшеницы; сказывалась бессонная ночь — не успев прилечь, многие засыпали. Лошади паслись на золотистой стерне.
Виктор ослабил подпругу у Ратника, пустил его в жнивье к Кристаллу, а сам лег под копну, рядом с отцом и Демкой.
Вдали показался санитарный поезд. Громыхая на стыках и надсадно шипя паром, он подкатил к бригаде, остановился. Из вагонов высыпали сестры милосердия в синих платьях и белых передниках, с красными крестами на груди.
Виктор увидел Любу Балышееву, Аминет и Соню, вскочил на ноги. Девушки тоже заметили его и, взявшись за руки, пустились с насыпи, подбежали к нему.
— Ну, как дела, казак? — обнажив в улыбке белые ровные зубы, спросила с озорством Аминет.
— А так! — в тон ей ответил Виктор, неожиданно схватил ее в охапку и привалил к копне.
Соня и Люба хотели броситься на помощь подруге, но Вьюн преградил им дорогу…
С насыпи долетели звуки тальянки. Все устремили взоры на гармониста, сидевшего на рельсе впереди паровоза. Из-под его кубанки вился черный чуб, закрывал голубые глаза.
