— В кутузке никого нет. Дымоход в печи разобран… На горище[431] в конюшню… Уворован конь вот их превосходительства, господина генерала Филимонова.
— Что? — гневно затрясся Филимонов. — Мой Метеор? А где же были дежурные? Спали?
— Тот, что дежурил, видать, убег. Не нашли, ваше превосходительство!
— Куда ж вы, негодяи, смотрели! — заорал Копоть.
— Черт его знал, — пожал плечами сотник. — Никак не надеялись на ёго, ваше высокоблагородие. Дюже квелый был… лежал на полу после нашей обработки, как плеть! А он, каналия[432], видать, притворялся.
Весть о бегстве Аншамахи уже передавалась из уст в уста, летела но всей площади. Ахтарцы зашумели, загомонили весело.
— Выпорите всех дежурных, всех до единого! — бушевал Филимонов.
Поп поспешно юркнул в калитку церковной ограды. Копоть, как очумелый, громко закричал:
— Раззз-ззой-ди-и-ись!
Ахтарцы медленно потянулись в улицы.
Во второй половине дня Улагай и полковник Гейдеман вернулись в ставку. Одновременно в воздухе появился английский аэроплан. Сделав два круга над Приморско-Ахтарской, он сел на Шамрайском поле. Командующий выслал к нему автомобиль.
Вскоре машина подкатила к штабу. На крыльцо вышли Филимонов и начальник штаба Драценко. Перед ними предстал связной генерала Хвостикова, унтер-офицер Гусочка. Он приложил руку к заломленной каштановой папахе с кумачовым верхом, расшитым серебряным позументом, и, оттягивая в сторону левую полу темносиней черкески так, чтобы были видны его красные, как жар, широкие галифе, воскликнул:
— Здрав желаю, господа енералы!
— Здравствуйте, господин унтер, — ответил Драценко и поинтересовался: — С кем имею честь познакомиться?
— Я кульер главного командующего «армией возрождения России» енерала Хвостикова, — доложил Гусочка.
— Очень приятно, господин «кульер», — сказал Драценко. — Добро пожаловать.
Улагай сидел за столом и просматривал списки мобилизованных казаков. Увидев его, Гусочка отдал честь и, выпячивая тощую грудь, выкрикнул:
— Здрав желаю, ваше превосходительство!
Улагай изучающе строго смерил глазами вошедшего.
Гусочка достал из внутреннего кармана пакет, скрепленный сургучовой печатью, и протянул его Улагаю:
— Дозвольте передать вам, ваше превосходительство, засекрованное[433] письмо от енерала Хвостикова!
Улагай вскрыл пакет, прочитал следующее:
В своей реляции от 14 августа сего года Вы сообщаете о высадке войск в районе станицы Приморско-Ахтарской и местечке князя Лобанова-Ростовского. Наряду с этим указываете, что главным направлением этих десантов будет город Екатеринодар.
После занятия оного Вы намерены совместно с делегатами Крымской рады провести съезд в вышеупомянутом городе.
Здесь же обвиняете меня в том, что я слишком медленно продвигаюсь вперед: даже приказываете мне повести самое решительное наступление в глубь области с таким расчетом, чтобы мои войска одновременно прибыли бы в Екатеринодар с Вашими.
Смею Вам заявить, господин генерал-лейтенант, что Ваш повелевающий тон мне совсем не нравится. Я буду действовать только по своему усмотрению, то есть так, как позволят мне военные обстоятельства.
С уважением главнокомандующий «армией возрождения России» генерал-майор Хвостиков.
Улагай был возмущен дерзким тоном письма и неприкрытой тенденцией Хвостикова к самоуправству. Хмуро взглянув на Гусочку, он сказал:
— Хорошо. Вы свободны.
— Ваше превосходительство! — Гусочка снова приложил руку к папахе. — Мне велено побывать у вас на передовой, поглядеть, что там делается.
«Только тебя там еще не хватало!» — подумал Улагай и вслух ответил:
— Я подготовлю письмо генералу Хвостикову, а вы можете идти отдыхать!
