Старик отвел ее в сарай, и там, за сложенными в штабель кизяками, она увидела Юньку.
— Есть что-нибудь? — спросил он, схватив ее за руку.
Марьяна с дрожью в голосе рассказала о постигшей ее неудаче.
— Ну что ж, так и доложу начальству, — сказал он и, обняв Марьяну, предупредил: — Ты больше не рискуй. Я попытаюсь разузнать другими путями.
— Не волнуйся, Юня! — Марьяна успокаивающе погладила его по щеке. — Подожди до утра. Мне кажется, эта ночь будет удачной.
— Что ты придумала? — насторожился Юнька.
— Потом все узнаешь.
— Нет! — возразил Юнька. — Не тяни за душу! Нам нужно все обсудить.
— Понимаешь, — Марьяна припала к нему, — офицеры решили отметить взятие Тимашевской и сегодня собираются в Купеческом саду.
— А ты-то при чем тут? — недоумевал Юнька.
— Я буду танцевать там.
— Копоть посылает?
— Нет, самохотно.
Юнька совсем растерялся.
— Зачем тебе это? — вырвалось у него с укором.
Марьяна посвятила его в свой замысел.
— Так это же здорово придумано! — воскликнул Юнька и прижал Марьянину руку к своей груди.
— Придумано, но еще не сделано, — сказала Марьяна. — Вдруг ухаживатель заподозрит.
И снова на душе у Юньки стало тревожно. Марьяна поцеловала его.
— Будем надеяться на лучшее, Юня.
Гулянье в Купеческом саду началось после краткого вступительного слова, с которым обратился к собравшимся начальник штаба десантных войск Драценко.
Выйдя на авансцену, он сказал:
— Господа офицеры, дорогие гости! Вчера, то есть восемнадцатого августа, в двадцать часов, наши доблестные экспедиционные войска овладели узловой станцией и станицей Тимашевской!
Раздались бурные рукоплескания, крики «ура». Музыканты подняли начищенные медные трубы и заиграли «Славься, славься». Все встали. Потом оркестр умолк, зрители заняли свои места, а Драценко продолжал:
— Таким образом, в наших руках оказался стратегически важный ключ к Екатеринодару. Мы отбросили противника за реку Кирпили, и недалек тот час, когда наши храбрые солдаты с триумфом войдут в город Екатеринодар!
Снова вихрь аплодисментов, крики «ура», «слава».
Поздравив офицеров и всех присутствующих с победой, Драценко объявил гулянье открытым.
Гусочка сидел во втором ряду скамеек со своей дамой, с которой он успел познакомиться перед началом гулянья. Дама приехала на Кубань вместе с десантом, как и многие другие беженцы, и жила теперь у своей сестры в Приморско-Ахтарской, ждала освобождения Екатеринодара, чтобы вернуться домой. Рядом с нею помещалась вдова погибшего статского советника. В загородке на скамейках в ожидании певицы все вели себя оживленно, шумно. Гусочка держал даму за руку и, заглядывая ей в лицо, говорил:
— Вы, Марфа Емельяновна, можете не сумлеваться: Катеринодар через день-другой будет в наших руках. И вы поедете домой.
— Так-то и поеду, — сказала Марфа Емельяновна. — Вашими бы устами да мед пить!
— Поедете, Марфа Емельяновна! — твердо заявил Гусочка. — Мы теперички не то, шо были при Деникине. Техника у нас вон яка! На еропланах летаем. Я-то прижухал сюда по воздусям — на англическом ероплане. Не успел оглянуться — и тут!
Марфа Емельяновна улыбнулась и, следя за тем, как на сцену выкатывали рояль, сказала:
— Но нам-то не легче, Иван Герасимович, что вы «прижухали».
Из-за кулис вышла аккомпаниаторша в черном легком костюме, а за нею — и певица, высокая, худая особа, в пепельном крепдешиновом декольтированном платье, на котором было множество оборок. Подойдя поближе к зрителям, она поклонилась им, поклонилась и аккомпаниаторша. Сидевшие на скамейках захлопали в ладоши. Певица объявила название романса, чуть наклонила голову в сторону своей напарницы и, когда та проиграла интродукцию, запела грудным голосом:
Гусочка не прислушивался к голосу певицы, не вникал в смысл романса — его больше всего интересовала ее внешность — нарядное платье и особенно сооружение на голове из каких-то незнакомых ему волос. Он и так и сяк приглядывался к ней, потом наклонился к своей знакомой и, перейдя на фамильярно-дружеский тон, потихоньку спросил:
— А шо то на ей за одеяние такое, Марфуня? Чи порватое так дюже?
Марфа Емельяновна еле сдержала себя, чтобы не прыснуть от смеха, и, закрыв рот платочком, ответила:
— Это у нее платье такое модное. А на голове — парик! Она недавно приехала из Франции. Ну и привезла все это оттуда.
Гусочка шепотом прибавил:
— Яки удалые волосья!
— То у нее парик, — повторила Марфа Емельяновна. — Голова лысая. Вот она и носит теперь чужие волосы. Тоже привезла из Парижа.
Гусочка поставил шашку с дорогой насечкой между ногами, скрестил на ней руки, одобрительно пробормотал себе под нос:
— Ето, значит, парик у нее на голове из чужих волосьев. Ач, яка диковина бывает за границей!
В аллеях сада, освещенных фонарями, похаживали парочки, стайками бродили офицеры, местная знать, богачи и прибывшие с десантом гражданские лица.
