— Поезжай, поезжай, доченька! — сказала мать, заправляя седую прядь волос под черный подшалок. — А мы с отцом останемся. Не нам, старикам, по свету маяться.
К воротам подъехал Норкин, слез с коня. Сбив на затылок мерлушковую[447] папаху и смахнув рукавом пот с загорелого лица, он одернул рубашку под армейским ремнем, поздоровался со стариками.
— Подвода уже готова, можно ехать, — сообщил он.
— Мы не поедем, — ответил Калита.
— Да вы что, в своем уме? — озаботился Норкин. — Хвостиков совсем близко. Перебьют же вас всех!
Старик молча теребил бородку. Денисовна всплакнула, отвернулась в сторону.
— И Галя остается? — спросил Норкин, тревожась.
— Она собирается, — глухо проговорил Калита.
— Ты ж присматривай за нею, Вася! — просила Денисовна сквозь слезы.
Из хаты выбежала Галина в накинутой на плечи шали, с узелком в руке. Поцеловалась с отцом и матерыо, заплакала.
— Иди к Елене Михайловне, — сказал ей Норкин. — С ней поедешь.
Прошла тревожная ночь. На рассвете Хвостиков предпринял яростную атаку на Краснодольскую. Матяш с тремя сотнями белоказаков под прикрытием пулеметного огня переправился вброд через Кубань в двух верстах западнее коммуны, захватил мост и ворвался в станицу. Здесь его встретили конники 12-й кавдивизии. Завязалась сабельная рубка.
Одновременно на западной окраине Краснодольской появились сотни Бородули и Молчуна. После короткой ожесточенной схватки в Гусиной плавне и под курганами Калры и Лезницы они прорвались в центр Краснодольской и атаковали чоновский отряд Корягина. Основные силы Крыжановского хлынули через мост, и в станице закипел кровопролитный бой.
Численное превосходство было на стороне хвостиковцев. Под их натиском, отбивая атаку за атакой и нанося врагу тяжелые удары, красные постепенно отходили к дороге на Кавказскую и в десятом часу оставили станицу заваленную телами убитых и раненых…
Как только Краснодольская перешла в руки Хвостикова, богатеи новыползли из укрытий, встречая победителей хлебом-солью.
На площади заиграл духовой оркестр. Перед вратами, ведущими па паперть, поспешно начали выстраиваться хвостиковцы. Это была пестро одетая полудикая ватага, состоявшая в основном из зажиточных казаков. Сюда же усиленный конвой пригнал десятка полтора белобандитов, трусливо бежавших с поля боя во время контратак красных.
В сопровождении кавалеристов на площадь прибыл в легковом автомобиле и Хвостиков. Машина остановилась. Из нее вышли два высоких, широкоплечих кабардинца — братья Баксанук и Дауд Крым-Шамхаловы — телохранители Хвостикова, которых в повстанческой армии называли просто «азиатами». Старший — Баксанук— был одет в темно-синюю, туго затянутую солдатским ремнем просторную хламиду, похожую на татарский азям[448]. На голове — баранья шапка с длинной черной шерстью, на ногах — сафьяновые чарыклы[449], разрисованные узорами. На младшем — Дауде — такая же хламида, только бордового цвета. У того и другого — кинжал и шашка дамасской стали, украшены серебром и чернью. Похожи друг на друга как две капли воды. Брови сросшиеся, широкие, глаза с хищно поблескивающими зрачками. Лица горбоносые, бронзово-смуглые.
На белом коне к машине подъехал Крыжановский и, отдав честь, доложил Хвостикову о пойманных беглецах. Генерал побагровел, выскочил из автомобиля и обнажил шашку. Стиснув зубы, подпрыгивающей походкой двинулся вдоль шеренги провинившихся, заглядывая каждому в лицо.
— Так вы, значит, воюете? — бешено закричал он, перекосив рот. — Шкуры свои поганые решили спасать? Подлецы!.. Позор и смерть вам, негодяи!
Шашка сверкнула в его руке, и голова правофлангового слетела с плеч, покатилась по земле, оставляя кровавый след… Из-за церковной ограды выехал обоз, груженный продовольствием и боеприпасами. Фурщики и белоказаки, сидевшие на подводах, глядели на расправу, как на нечто обыденное, привычное.
— Опять наш батько полосует шаблей дизертиров, — заметил один из них.
Учинив расправу, Хвостиков вытер окровавленную шашку о тряпицу, поданную ему Даудом, сел со своими телохранителями в автомобиль, окинул взглядом притихшую площадь и громко закричал:
— Так будет со всеми, кто нарушит присягу, данную мне! — Выждав немного, он обернулся к Крыжановскому: — Докладывайте дальше, господин генерал!
Но Крыжановский вместо продолжения рапорта спешился, передал повод своему коноводу и тоже влез в автомобиль.
Головные повозки обоза миновали двор бывшего ревкома, остановились неподалеку от клуба. Аншамаха спрыгнул с мешков и сел на скамью у забора. Глаза его скользили по площади, зорко следили за всем, что происходило вокруг. Выдавал он себя за ветеринара, жителя из отдаленной предгорной станицы. Он не знал здесь никого, так же как и его не знали. Это ему, как разведчику, было на руку.
Неожиданно перед ним остановился всадник, крикнул приветственно:
— Здорово, земляк!
Услышав знакомый голос, Аншамаха быстро поднял голову и оцепенел: на коне сидел Перевертайло.
— Не узнаешь? — весело спросил тот.
— Шоб земляка да не признать, — с трудом улыбнулся Аншамаха.
