«Влип!» — подумал он, чувствуя, как по телу пробежал леденящий холодок. Придерживая Вихря, оглянулся. Позади из кустов выехало еще трое верховых. Слева открытое поле. Справа кусты, за ними насыпь. Впереди и позади враги. Стараясь выиграть время, Юнька крикнул в свою очередь:
— Дозор, что ли?
— Эге ж, дозор, — ответил голос.
— До Тимашевской далеко?
— А зачем тебе Тимашевка?
— С пакетом я, из Приморско-Ахтарской, — солгал Юнька, искоса поглядывая на кусты.
— Вестовой, значит?
— Вестовой.
Те двое, что были впереди, опустили карабины.
— Давай сюда, — приказал тот же голос. — Проверим твои бумажки.
Юнька снова оглянулся. Трое стояли на месте, видимо выжидая, чем закончится проверка. Их карабины висели за спинами.
— А закурить у вас, хлопцы, будет? — спросил Юнька, трогая Вихря каблуками сапог.
— Найдется, — ответил бас.
«А, была не была!» — подумал Юнька и, резко рванув повод вправо, пустил Вихря в намет. Тот вздыбился, рванулся в кусты, вылетел на насыпь.
— Стой! Ты куда? Стой! — закричали дозорные.
Но Вихрь уже был за полотном железной дороги и бешеным аллюром несся по стерне к кургану, который высился невдалеке. Юнька почти касался грудью шеи коня, твердил просяще:
— Быстрее, Вихорек, быстрее!
Мимо просвистели пули. Юнька рванул повод влево, чтобы не дать белогвардейцам вести прицельный огонь. Вихрь, точно понимая, что над ним нависла смертельная опасность, метнулся вбок.
Обогнув курган, Юнька резко свернул вправо, забирая подальше от Тимашевской, от линии фронта.
— Давай, давай, Вихорек! — подгонял его Юнька, завидев впереди, в широкой балке, сверкавшую полоску реки.
Промелькнул какой-то курень[444], за ним начался баштан[445], который тянулся до самых камышей.
И тут, у воды, перед Юнькой, как сказочные призраки, выросли конники. Едва не налетев на них, Вихрь стал как вкопанный, а Юнька, не удержавшись в седле, перелетел через голову коня, плюхнулся на влажную траву.
— Хлопцы, да це ж Шмель! — услышал он удивленный возглас.
«Свои!» — понял Юнька, вскочил на ноги и, обхватив шею Вихря руками, громко зарыдал:
— Спасибо, друг!..
В ту же ночь Юнька стоял в штабной палатке перед Вороновым и Демусом. Он вручил им копию оперативной карты, голубую тетрадь Вокэра и листок, на котором Марьяна записала то, что ей удалось подслушать из разговоров Улагая с генералами.
А на рассвете Юньку вызвал Левандовский. Пожав ему руку, командующий сказал:
— Ну что ж, объявляю вам, товарищ Шмель, благодарность за отличную разведку. Вы добыли нам исключительно важные сведения. — Левандовский указал на тетрадь Вокэра. — Здесь на английском языке основные данные десантных войск.
— Так то ж моя Марьяна постаралась! — сиял от счастья Шмель.
Выходя от командующего, он встретился с Аншамахой.
— Ну и отчаянный же ты, Тереша! — сказал Юнька с восторгом.
Аншамаха стиснул ему руку.
— Добре, Юня. Мы еще поговорим, — ответил он и направился к палатке.
Юнька так и уснул, не дождавшись его. А утром узнал, что Аншамаха выехал куда-то среди ночи по специальному заданию.
На высоком берегу Кубани чоновцы рыли окопы. Около двора Левицких, обступив Наумыча, стояла группа престарелых казаков. К ним на коне подлетел Ропот.
— А вы, дядько Никифор, чи и взаправду не думаете отступать? — спросил он с поспешностью.
Наумыч пожал плечами, переставил деревянную ногу и, дымя люлькой, ответил:
— Куды нам, домоседам, Логгин Прокофьевич. Да и кому мы нужны? Нас никто не тронет.
— Когда б за внука не присыкнулись[446] бандиты, — трогая коня, предостерег его Ропот. — Лучше бы уехали на время… Вот.
— Мы за внуков не в ответе, — сказал дед Опанас.
— Все может статься, — бросил на скаку Ропот и помчался на выгон, где столпилось много народа.
Наумыч выбил пепел из люльки о деревянную ногу, почесал затылок.
— Оно, конечно, положение сурьезное, — проговорил он рассудительно. — Может статься и так и этак…
Дед Опанас поглядел из-под руки на взволнованную толпу. Ропот что-то крикнул станичникам и погнал своего коня в центральную улицу, запруженную народом.
Галина бежала по дощатым тротуарам, торопилась домой. Она уже была у своего двора, когда ее догнал Норкин. Осадив коня, он сказал:
— Минут через десять-пятнадцать я буду у вас. Готовься к отъезду!
И поскакал дальше. Галина вошла во двор и на пороге хаты столкнулась с отцом и матерью.
— Что будем делать, батя? — спросила она, задыхаясь после непосильного бега. — Люди уходят, и нам надо собираться.
— А как Левицкие?
— Остаются.
— Ну, и нам нечего горячку пороть, то и проче.
В глазах Галины выразился ужас.
— А ежели Гришка явится? Тогда что?
— И пущай является, — буркнул Яков Трофимович. — Вон и Оксана ушла от Виктора. Теперь жизня такая. — Помолчав немного, он пригрозил: — Ежели поганец хоть пальцем тронет тебя, я ему башку сверну.
— Ишь, какой вояка выискался! — бросила Денисовна. — Гришка такой, что сам тебе кишки выпустит. Власть-то на его стороне будет! А власть известно какая — бандитская.
— Нет, я не останусь, — категорически заявила Галина. — Сейчас за мной Вася приедет.
