Невдалеке послышались шаги. Мысли прервались… «Он там, с батьком!» — отчетливо донесся голос Вьюна. Виктор почувствовал, как встрепенулось сердце. Приподнявшись на локте, он обернулся и увидел два женских силуэта.
Подошли Соня и Аминет. У Виктора едва не вырвалось: «А я только что думал о тебе!» — но присутствие Аминет сдержало его. Лаврентий поднял голову.
— Хто це тут? — спросил он и, узнав девчат, обрадовался: — О, землячки! Чего ж вы стоите? Садитесь до нашего табору!
Девушки опустились на траву.
— Чем порадуете? — спросил Лаврентий.
Виктор взял Сонину руку, тихонько стиснул ее.
— Ничего радостного, — печально ответила Аминет. — Наоборот, недобрые вести из коммуны пришли с письмом.
— Как? Недобрые, говоришь? — забеспокоился Лаврентий. — Что ж там сталось?
— Бои близко идут, — сказала Соня. — Хвостиковцы вот-вот займут Краснодольскую.
— Да, дела… — угрюмо протянул Лаврентий. — От бандюг добра не жди.
— А еще что пишут? — спросил Виктор.
— Хлеб в коммуне уже обмолотили. К севу готовятся, — сообщила Аминет, поднимаясь.
— Куда так скоро? — уставился на нее Лаврентий.
— Некогда мне.
— Она у нас пулеметчицей хочет стать, — сказала Соня.
— Неужто пулеметчицей? — удивился Лаврентий. — Вот это да! Молодец, дивчина!
— Учусь пока, — застеснялась Аминет. — Может, ничего не получится.
— Получится! — заверил Лаврентий и, вызвавшись проводить девушку, ушел с нею по-над берегом.
Виктор горячо поцеловал Соню.
— Не надо, — прошептала она. — Батько увидит.
— А ты боишься его? — улыбнулся Виктор.
— Неловко. Еще подумает плохо обо мне.
— Да ты что? — сказал Виктор. — Он в тебе души не чает. И в моем сердце ты одна.
— А батько твой знает про нашу любовь?
— Думаю, что догадывается. Он не зря ушел. — Виктор привлек к себе Соню. — А я заходил к тебе перед боем.
— Мне говорили, — ответила девушка, гладя его волосы. — И вот видишь, сама пришла. Одной идти было немного боязно, так я Аминет упросила.
Виктор уловил в ее голосе грусть.
— Ты чем-то опечалена? — спросил он тихо.
Соня рассказала о встрече с Василием Бородулей и о том, как была ранена Люба.
— Отвезла я ее в лазарет, а сердце все время ноет. Выживет ли? — По ее щеке скатилась слеза. — Страшно. Вот так вдруг может оборваться жизнь, и все исчезнет: и любовь, и надежды, и солнце. — Она поежилась, потом обняла Виктора и прошептала: — Я не отдам тебя смерти… Никогда!.. Ни за что.
— А я и не собираюсь умирать, — улыбнулся Виктор. — Кто же тогда будет любить тебя?
— Ты!.. И только ты! — воскликнула Соня и, припав головой к его плечу, спросила: — А помнишь нашу первую встречу?
— В лесу? Около монастыря?
— Да, я тогда очень испугалась. Подумала, что ты бандит… песиголовец какой-нибудь.
Виктор рассмеялся.
Из соседней балки донесся радостный возглас. Его подхватили десятки голосов.
— Бежим, посмотрим, что там! — Вскочила Соня на ноги.
В балке уже толпилось множество бойцов.
— Вернулся! Тереха с того света прибыл! — кричали они.
— Аншамаха, друг!
— Да погодите! Дайте человеку опомниться.
— Качать его!
Когда Соня и Виктор подбежали к толпе, Аншамаха, уже взлетев в воздух, падал на руки боевых друзей и опять взлетал. Тут же Вьюн держал в поводу ладного коня, на котором прискакал Аншамаха.
Прибежали Василий Иванович и Феодосия Тихоновна Черноус, крепко затрясли Аншамаху в объятиях.
— Жив, здоров? — громко хохотал Василий Иванович. — Эх, молодчага! Вырвался-таки!
Аншамаха указал на коня.
— Коли б не он, то мне… это самое… туго было бы. Быстрее ветра нес. Не зря Метеором его кличут. — Он ткнул пальцем в гриву. — Вот на дощечке написано.
— Хороший конек, ей-богу, хороший! — сказала Феодосия Тихоновна, хлопая скакуна по холке.
Сквозь толпу протискался Лаврентий, начал ощупывать Метеора.
— Кажись, не кубанских кровей, — заметил он.
— Английской, — ответил Аншамаха.
— Ишь ты! — воскликнул кто-то. — И конь, значит, интервент!
— Животина тут ни при чем, — возразил Аншамаха. — Дело не в коне.
— Верно, Терентий Артемович! — поддержал его Лаврентий.
Ночь тихая, лунная. Юнька Шмель возвращался из разведки. Подъехав к речушке, он напоил Вихря. Далеко слева светились огоньки в окнах хат небольшого хутора. Правее, вдоль железнодорожной насыпи, чернели кустарники. По расчетам Юньки, до передовой оставалось не более пяти-шести верст. Где-то далеко, у самого горизонта, изредка вспыхивали зарницы. Их слабый свет на мгновение вырывал из лунной ночи курганы, острые верхушки тополей и телеграфные столбы вдоль линии железной дороги.
Будто чуя близкий отдых, Вихрь то и дело переходил на рысь, и Юньке приходилось сдерживать его. Последний отрезок пути пролегал через самый опасный участок вражеского тыла — зону, непосредственно примыкавшую к передовым позициям. Поэтому Юнька ехал шагом, проявляя особую осторожность.
Когда он приблизился к кустарникам, росшим у железнодорожной насыпи, впереди внезапно появилось два всадника с карабинами в руках.
— Стой! — крикнул один из них повелевающе.
Сердце Юньки оборвалось.
