— Это большевик, — доложил один из офицеров. — Против вас высказывался, ваше превосходительство. Люди сообщили, и мы его взяли.
Хвостиков ткнул плетью в лицо Кушнаря.
— Большевик, значит? Повесим! А пока — под замок.
Кушнарь подался грузным телом вперед и закричал на всю площадь:
— Вешать? Казака с георгиевскими крестами будешь вешать? Слышите ли вы, станичники? Вот как нашего брата мордуют!
Его оглушили ударом приклада. Крым-Шамхаловы скрутили ему руки, поволокли во двор бывшего ревкома. К машине подбежал Гусочка. Отдав честь, он срывающимся голосом выпалил:
— Ето я, ваше превосходительство! Токо прилетел из Приморско-Ахтарской. Дозвольте отрапортовать?
— Есть что-нибудь от Улагая? — спросил Хвостиков.
— Так точно, господин енерал! — снова по-петушиному выдохнул Гусочка, вскидывая руку к папахе, потом достал из-за пазухи пакет, протянул Хвостикову. — Велено вручить в ваши превосходительские руки.
Хвостиков вскрыл пакет. В ответном послании Улагай писал:
Уважаемый Алексей Иванович!
Вы очень раздражены. В чем причина? Я совершенно не понимаю Вас. Будьте же благоразумны и возьмите себя в руки. Убедительно прошу Вас прибыть ко мне для экстренных переговоров. С совершенным почтением.
Крыжановский, стоявший около машины, следил за лицом главнокомандующего, которое выражало недовольство и раздражение. Дочитав письмо, Хвостиков с минуту сидел молча, затем грубо бросил Гусочке:
— Чего вылупился? Пошел прочь!
— Слушаюсь, ваше превосходительство! — выкрикнул с перепугу гонец и заспешил к своей кобыленке.
Шофер завел мотор. К главнокомандующему подошел начальник штаба армии приземистый полковник Тупалов и, указав на Аншамаху, следовавшего позади, сказал:
— Ваше превосходительство, разрешите зачислить этого ветеринарного фельдшера в нашу ветеринарную часть. Доброволец, явился к нам из-за Кубани.
Хвостиков остановил на Аншамахе пристальный, изучающий взгляд.
— Коновал?
— Так точно, господин генерал-лейтенант! — ответил Аншамаха.
— Вы же знаете, что нам такие люди нужны позарез, — добавил Тупалов, обращаясь к главнокомандующему.
— Не возражаю, зачислите! — распорядился Хвостиков.
Оксана в темно-синей черкеске ехала не спеша по улице на своей неизменной Кокетке. Из-под белой курпейчатой кубанки на спину всадницы падали толстые каштановые косы. Английское седло под ней поскрипывало кожей. Левое зазубренное стремя слегка стучало о серебряный наконечник ножен шашки. Кованые копыта ритмично цокали по утрамбованной, укатанной до глянца дороге. Встречные конники уважительно отдавали честь Оксане и ощупывали глазами ее статную обворожительную фигуру.
Завидев старика, ковылявшего вдоль плетня, она широко улыбнулась, догнала его и закричала звонким взволнованным голосом:
— Дедунюшка, здравствуйте!
Влас Пантелеймонович остановился, поглядел на нее из-под ладони и просиял:
— А, Оксанка! Внученька моя!
Оксана слезла с лошади, поцеловала деда и пошла рядом с ним. Влас Пантелеймонович вытер слезящийся глаз, спросил:
— С батьком была, чи с кем?
— Я у Андрюши Матяша в сотне, — ответила Оксана, потупив голову.
— Так, так… — задумчиво промолвил старик. — А як же Витька?
— Зачем он мне! — бросила Оксана. — Я с ним в разводе.
Они подошли к своему двору. Влас Пантелеймонович открыл калитку, взял повод у внучки и пропустил ее вперед, потом и сам с лошадью последовал за нею.
В палисаднике у крылечка Акилина Даниловна разжигала большой, начищенный до блеска самовар. Увидев дочь, она радостно всплеснула руками:
— Счастье ты мое!
Оксана кинулась ей на шею, они обнялись, прослезились. Влас Пантелеймонович отвел Кокетку в конюшню, насылал в корыто овса. Мать и дочь, наплакавшись, вошли в дом. Не успела Оксана переодеться, как к нем примчалась Ава Белугина, схватила ее за руки и, хохоча от радости, начала осыпать поцелуями. Из боковой комнаты выглянула Акилина Даниловна, поздоровалась.
— Вот, видишь, — сказала Ава, глядя в синие глаза Оксаны, — ты беспокоилась о маме, а она жива и здоровенька! Не правда ли, тетя Киля?
— Да уж только и того, что жива, — ответила Анилина Даниловна. — Благо у хороших людей жила.
— А моя матушка померла, — грустно сообщила Ава. — От разрыва сердца. Не выдержала. Царство ей небесное.
В открытое окно ворвался отчаянный женский крик.
Побледнев, Акилина Даниловна прижалась к гардеробу, спросила испуганно:
— Что это?
Ава сердито бросила через плечо в сторону доносившегося вопля:
— Это Маришка Дудакова, большевичка! — И, поправив рыжие волосы перед зеркалом, усмехнулась: — То ее наши солдатики щекочут.
