— Гляди, будет пять минут и твоя не даст пять золотых, моя будет резить твоя сына.
Мать упала перед ним на колени и в ужасе стала просить не губить ребенка, а Дауд отсчитывал:
— Уже четыре минута.
Бедняга побежала к соседу, и тот дал ей пять золотых. Женщина возвратилась домой, отдала деньги, и бандиты ушли.
Пострадавшая была в отчаянии. Она даже не заметила, куда девались грабители. Однако принарядившись, пришла к Бородуле в то самое время, когда генералы собрались уже уезжать, и, застав их на крыльце, обратилась к Хвостикову:
— Так вот как твои солдаты воюют! Знаешь ты, что они ограбили вдову офицера, погибшего на германском фронте?
И подала ему бумагу Хвостиков проверил документ, сказал:
— Хорошо, приходи сегодня на площадь и укажешь, кто тебя ограбил.
Из сада вышли Баксанук и Дауд. Вдова увидела их, стушевалась и закричала:
— Этого я не сделаю! Меня тогда убьют их товарищи.
Хвостиков нахмурился, пошарил в карманах черкески и, играя в честность и великодушие, вернул вдове пять золотых и тотчас уехал с Крыжановским и своими телохранителями.
За станицей, на северной ее стороне, хвостиковцы рыли окопы, возводили укрепления.
Матяш, сопровождаемый двумя верховыми казаками, гнал в намет коня по околице. На берегу Кубани он увидел Гусочку, который ехал трусцой на своей Анархии.
— Ну как, Иван Герасимович, у тебя дома? — спросил Матяш, поравнявшись с ним.
Глаза Гусочки воровато заметались.
— Я дома ще не был, — соврал он. — Времени нету свободного. Дела всякие. — Сапоги его и ноги лошади были в свежей грязи. Заметив, что Матяш обратил на это внимание, Гусочка сказал: — Токо шо чуть было в Кубань не влетел. Коняка така норовиста, оступилась, чертяка. Зараз приеду, жонка баньку истопит, помоюсь! Ежли охота — приходи вечерком побаниться.
— А горилка будет?
— Прихватишь с собой, так будет.
— Ох и жила ж ты, Герасимович! — бросил Матяш и, увидев Федота Молчуна, поскакал догонять его.
Гусочка дернул повод, прикрикнул на Анархию и поехал вдоль берега. Только что он побывал за Кубанью и обшарил карманы всех убитых среди камышей. Кое-что ему перепало: три кисета с табаком, два серебряных и десять золотых рублей царской чеканки и массивный золотой крестик.
Матяш догнал Молчуна, спросил:
— Что с Гришкой? Говорят, ему очень плохо.
— Да, дела у него неважные, — забеспокоился Молчун. — Коли б совсем худо не было. Заехал бы ты к нему.
— Побываю! — пообещал Матяш.
На том и расстались. Молчун выехал на площадь, где в кругу своих солдат стоял командир Дикой сотни[454] — Джентемиров[455], высокий, стройный абазинец. Оживленно жестикулируя руками, он что-то рассказывал двум английским офицерам, которые то и дело покатывались со смеху. Молчун остановился у правления, привязал коня к ограде и, взбежав на крыльцо, встретился с пьяным Минаковым. Тот протянул ему руку, проговорил развязно:
— А, господин сотник! Мое вам с кисточкой!
— Здравствуйте, господин подъесаул! — Молчун приложил руку к папахе.
— Вот что, друг любезный, — продолжал Минаков, едва ворочая языком. — Скажи своему Хвостикову, что если он будет со мной так разговаривать, то я… Понимаешь? Я человек строгий. Не люблю вилять туда-сюда. Программа моя ясна тебе?
Молчун кивнул:
— Да, господин подъесаул, ясна.
— Я анархист! — Минаков ударил себя кулаком в грудь. — У меня полная свобода. Свобода, так сказать, во всех отношениях! У меня хлопцы что хотят, то и делают. Вот за это они меня и уважают. Я подчиняюсь, понимаешь, только себе, и то не всегда! А он, ваш Хвостиков, хочет, чтобы я ему подчинялся. Нее-е-ет… Извини-подвинься! Я к таким порядкам не привык. У меня дисциплина своя! Я могу лишь на добровольных началах и без того, знаешь: жим-жим… Сейчас вот заберу свою Улю и укачу в горы — ищи-свищи ветра в поле!
К нему подошла Ульяна. Минаков обнял ее за талию и, сходя вниз со ступенек, воскликнул:
— Вот мой верный адъютант!
Их подхватили под руки два анархиствующих солдата, посадили на тачанку, стоявшую на улице в окружении кавалеристов. Ватага рванулась с места и во весь опор с гиком и свистом понеслась по дороге в сторону моста…
В штабе находились Хвостиков, Крыжановский, Тупалов и Бородуля. Толковали о присоединении отряда Минакова к «армии возрождения». Молчун передал главнокомандующему разговор, только что состоявшийся с Минаковым. Генерал нервно смял недокуренную папиросу, проговорил со злостью:
— Ишь ты, герой какой нашелся!
Гусочка ехал домой, важно раскланивался со встречавшимися на улице богачами, а от всех прочих отворачивался или делал вид, что совсем не замечал их. Красные галифе его горели, как солнце на закате. Проезжая мимо двора Конотопа, он заметил у забора старуху, внимательно глядевшую на него из-под ладони, спросил:
— Что ето вы, бабуня, не угадываете меня, чи шо?
— Да невже[456] ето ты, Иван Герасимович? — поразилась старуха. — Ты як енерал справжний[457].
Гусочка, польщенный таким сравнением, подъехал к ней поближе, натянул поводья.
— Ну, здравствуйте, Селиверстовна.
— Куды ж узнать тебя! Как картинка писаная! И где ты штанцы такие раздобыл? Никак заграничные?
