Гусочка с достоинством ответил:
— Турецкие, Селиверстовна. У одного большевицкого комиссара в бою снял.
— Ой, лышенько[458] мое! — воскликнула Конотопиха. — Зачем же ты, Иван Герасимович, в красную шкуру влез? Могет, и ты теперечки большевиком станешь? Не доведи бог! Они вон моего сына зарештовали.
— Так и не выпустили? — полюбопытствовал Гусочка.
— Куды там! — вздохнула Конотопиха. — Его под семью замками держат.
— Ну, а Данилка уже дома?
Старуха перекрестилась.
— Слава богу, внучек пришел. Токо-токо коня расседлал и в хате сидит. Ну, а ты как же, голуб мой?
— Мне зараз и море по колецо! — хвастался Гусочка. — Кульером я служу при главном командующем.
— Я тебя знаю, — протянула Конотопиха, улыбаясь. — Веселый ты человек.
Гусочка толкнул Анархию каблуками.
— Ну, прощевайте, Селиверстовна! Дела у меня, дела.
— Прощевай, Герасимович, прощевай, — помахала рукою Конотопиха.
Гусочка остановился у своего двора, крикнул:
— Эй, жена, и где ты там запропастилась? Не видишь, што я приехал? Открывай ворота!
Василиса, стряпавшая у печки под навесом, бросилась на зов мужа.
— Иду, Ваня, иду! — долетел из-за дома ее голос.
Она широко распахнула обе створки ворот, и Гусочка въехал во двор, слез с кобыленки, передал повод жене. Василиса ослабила подпруги под брюхом Анархии, отвела ее в конюшню и вернулась к печке. Гусочка счистил с сапог грязь, поднялся на крыльцо, внимательно осмотрел двор Калиты, перевел глаза на хату Белозеровой, сказал злорадно:
— Ригинально… Ничего, мы ще возьмем вас за шкирку.
Он вошел в дом, снял с себя папаху, шашку, кинжал, револьвер и черкеску, повесил в зале на рога косули, прибитые к стене. Василиса бросила на него короткий взгляд, прыснула со смеху.
— Ты чего спосмехаешься? — буркнул Гусочка.
— Да так… — промолвила Василиса. — Чудной ты в этих штанах. Аж очам больно — такие они яркие.
— То-то же, — расхаживая по залу, важничал Гусочка. — Не здря я кровь проливаю. — Он остановился возле сундука, решил проверить, на месте ли приобретенные им на фронте вещи, сказал: — А ну-ка, Васенька, отомкни-ка мои сокровища, я погляжу на них.
Василиса открыла сундук, начала вынимать из него меховые, ватные и демисезонные пальто, шубы, черкески, бешметы теплые и холодные разных цветов, брюки и еще много другой одежды. Гусочка рассматривал внимательно каждую вещь, примерял перед зеркалом.
— И где ты, Ваня, набрал все это? — спросила Василиса, опускаясь на диван.
— Э, Васенька, — серьезным тоном ответил Гусочка. — Кто на фронте не ленится, тому бог в обе руки дает. Усопшему ничего не потребно, а живому все пригодится.
Василиса в страхе перекрестилась.
— Свят, свят! Неужто с мертвых одежа эта?
— Ну чего, дура, орешь? — шумнул на нее Гусочка. — Сказано, все от бога, и точка! Скоро и тебя принарядю як паву… — Он вдруг остановился в глубине зала, посмотрел на жену, добавил: — Вот токо погано, что голова у тебя, как бубен, — лысая, почти все волосья высыпались. Негоже так, Васенька. Ты ить жена кульера енерала Хвостикова.
— А я-то при чем? — обиделась Василиса. — У тебя тоже вся макушка пустая, блестит как зеркало!
— Я мужик, Васенька, — сказал Гусочка, разводя руками, — а ты баба. Ежели у человека темене[459] голое, то такой человек ценится на вес золота, а женщина — совсем наоборот. Тебе нужно добыть парик и носить его.
Осмотрев одежду и спрятав ее в сундук, он достал из-под кровати железный сундучок, отомкнул его и высыпал на стол золотые и серебряные часы, браслеты, кольца, серьги, броши с дорогими камнями, вилки, ножи, подстаканники… В глазах его блестели алчные огоньки, на губах застыла хищная улыбка.
— Вот оно, богатство мое, Васенька! — сказал он с хрипотой в голосе, загребая сокровища костлявыми руками. — Тыщи тут, миллионы! — Он вынул из кармана два серебряных и десять золотых рублей, золотой крестик, положил на стол.
— А это откуда? — Василиса указала на распятие.
— Ето… Нашел я… На передовой в час боя… Достань-ка мое чистое белье, да пойдем в баньку.
Василиса отыскала в комоде исподнее и шерстяные носки. Гусочка снял с себя бешмет, вместе с женой вышел из дома. На дворе совсем уже потемнело. Гусочка открыл дверь предбанника, зажег каганчик на подоконнике. Откуда ни возьмись, вбежал Дурноляп, радостно заскулил, припал к ногам хозяина и, поднявшись на задние лапы, лизнул его в самые губы.
— Цибе[460], Дурноляп! — закричала на него Василиса.
— Хай, ить животина заскучалась без меня, — сказал Гусочка и погладил пса по голове.
— Ладу не дам[461] твоему Дурноляпу, — проворчала Василиса. — Дома окаянный не живет, все по чужим дворам шляется.
Гусочка погрозил пальцем своему любимцу.
— Э, Дурноляпик, ето никуда не годится! Ты сторож на своем дворе, обязан беречь хозяйство. Да и женушку мою, как ентот Покат… сторожил бы исправно, чтоб ее тут без меня не израсходовали большие охотники.
Василиса набрала в черпак из котла горячей воды, вылила в ванну.
— Про какого это ты Поката?
Гусочка не ответил, почесал затылок и, поморщившись, сказал:
— Ты, Васенька, при людях не кажи на Дурноляпа «цибе», а кажи «пошел вон».
