— Как умею, так и кажу! — бросила Василиса.
Гусочка опустился на корточки, взял пса за уши, заглянул ему в глаза.
— Шляешься, значит? — сказал он нравоучительным тоном. — Нехорошо, нехорошо так. Хозяин на фронте кровь проливает, а ты без присмотру двор бросаешь. Бароху[462], мабуть, завел. Верно? Выходит, что верно, раз зенки прячешь. Вот посажу тебя знову на цепь, так ты у меня попрыгаешь. Ить люди — воры! От них все надо стеречь.
— А у тебя, Ваня, нет барохи, случаем? — перебила его Василиса, продолжая наливать воду в ванну.
Гусочка выпрямился с видом незаслуженно обиженного.
— Да ты что, Васенька? — спросил он, часто заморгав глазами. — Рази я позволю глупостями заниматься?
— Ой, Ваня! — недоверчиво взглянула на него Василиса. — Щипли гуся так, чтобы не кричал.
— Не веришь? — горячась, спросил Гусочка. — Так я ж можу перекреститься!
— Ты в нужник идешь и тебе ничего не стоит перекреститься, — махнула рукой Василиса.
Гусочка снял с себя одежду, повесил на колышек, вбитый в стену. Неважно выглядел он в костюме Адама: ноги тонкие, с широко раздвинутыми ступнями, шея длинная, худая, позвоночник выпирал по всей спине острыми костями, кожа дряблая, землисто-желтого цвета.
Пройдя в баню, он погрузился в теплую воду. Василиса плеснула кипятку на раскаленные камни, лежавшие на плите, и все помещение заволоклось густым паром. Василиса намылила мочалку и принялась скрести тощие бока мужа, приговаривая:
— А грязи сколько! И как ты только терпел?
— В боях не до етого было, — буркнул Гусочка.
Василиса помыла ему спину, вытерла банное подголовье на лавке и пошла в дом готовить ужин. Гусочка вылез из ванны, понежился в пару на полке, побил себя вишневым веничком по ляжкам, всполоснулся чистой водою, насухо вытер полотенцем распаренное красное тело, надел свежее белье и, облачась в бумазейный, домашний костюм, вернулся в кухню. Стол уже был приготовлен. Гусочка уставился на принарядившуюся жену, одобрительно прищелкнул языком:
— О-ба! Ето и я понимаю! Как ягодка стала!
Василиса налила в стопки водку. Гусочка чокнулся с нею, воскликнул:
— Ну дай бог, чтобы не последняя!
Выпили. Гусочка уплетал борщ за обе щеки и так сопел, что казалось под столом кто-то раздувал кузнечный мех. Тарелка его быстро опустошилась, и он стал уминать второе блюдо — блины со сметаной. Но, к большому удивлению Василисы, ел с хлебом, и она, вытерев полотенцем губы, толкнула его в плечо и сказала:
— Тю на тебя! Хлеба и так мало, а ты черт знает что вздумал! Хлеб с хлебом ешь.
— Рази одних блинов наешься? — ответил Гусочка скороговоркой. — А с хлебом трымнее[463].
— Но муки у нас на одну выпечку осталось, — предупредила Василиса. — Треба на днях смолоть хоть один чувал.
Гусочка вышел из-за стола, с минуту бормотал молитвы перед образами, потом лег на диван и выставил поверх исподней рубашки тот самый золотой крестик, который «раздобыл» в плавнях, и долго соображал: домолоть ли то зерно, что осталось в закроме, взять ли тайком от жены из ямы или, может, пойти подзанять у кого-нибудь немножко; пусть разнесется слух о том, что Гусочки уже голодные сидят, побираются, после того как ограбили их совдеповцы — забрали пшеничку по продразверстке; лезли в голову и другие мысли… Кряхтя, он приподнялся с дивана, взял в сенцах большой грубый чувал и, скручивая его в рулончик, тут же вернулся в кухню.
— Пойду позычу[464] у кого-нибудь пудика два-три, — нерешительно проговорил он, обращаясь к жене.
Василиса непонимающе посмотрела на него.
— Там же есть еще в амбаре, — сказала она, моя посуду.
— Негоже выгребать дотла, не по-хозяйски, Васенька, — вразумлял ее Гусочка. — Увидят люди, что молоть повез, чего доброго, ще наведаются за зерничком и ети, новые власти, а оно, Васенька, зерничко-то, не токо Врангелю и Атанте нужно, но також потребно и нам. Видала, какие обозы прут в горы, метут все подчистую. Пойду, хтось змилуется.
Василиса не стала больше перечить мужу, заметила только:
— Поздновато уже, может, завтра сходил бы.
— Как раз в пору: все дома, управились по хозяйству. Можно и посидеть трошки, покалякать, новостей прознать, — мягко сказал Гусочка и взялся за щеколду.
Но Василиса вдруг, забеспокоившись, проговорила:
— Неудобно ходить позычать зерно с таким здоровенным чувалом. Лучше вот этот, поменьше.
Она взяла с лавки пустой старенький чувальчик и кинула мужу. Гусочка бросил в угол скрученный ранее мешок, сунул под мышку тот, что предложила ему жена, и скрылся за дверью.
Натоптавшись за день в большом безалаберном хозяйстве, Василиса так устала, что уснула мертвецким сном, едва коснувшись головой подушки.
