— Ладно, забирайте свое зерно, подавитесь им! Вы лучше спалите добро, чем людям…
Зная твердо, что зерна своего от Гусочки не получить, Хмара укоризненно покачал головой.
— Плохой ты сосед, Иван Герасимович! Вот если бы все соседи были такие, как Яков Калита, я бы гроши свои складал на этом месте! — Он положил ладонь на столбик в изгороди. — А ты хамлет!
В душной спаленке лежал Григорий Молчун. Под горящей лампадой на стуле сидела мать. Со слезами на глазах она следила за каждым движением сына, изредка вытирала мокрым полотенцем его вспухшее лицо. Григорий тяжело дышал, то и дело ворочался на взбитых пуховиках.
Из кухни в приоткрытую дверь заглянул Федот Давидович. Сняв шапку, он переступил порог, сказал сыну:
— Вот что, Гриша. Хоть ты и не хочешь лечиться у лекаря, а я его покликал. Сейчас должен прийти.
Во дворе залаяли собаки. Меланья Аристарховна выбежала из дома и вернулась с фельдшером, пожилым мужчиной, одетым в штатское. Опустившись на стул у кровати, он с укоризной сказал Григорию:
— Что же это вы, любезный, отказываетесь от лечения? А ну-ка дайте вашу руку.
Григорий нехотя повиновался. Фельдшер, глядя на карманные часы, стал проверять пульс.
— Да-а… — многозначаще протянул он. — Нельзя так относиться к себе. Снимите-ка с него повязку.
Меланья Аристарховна разбинтовала голову сына.
— Что у него? — забеспокоился Федот Давидович.
Фельдшер ничего не ответил. Набрав в шприц какого-то раствора, он сделал укол больному и начал расчищать загноившуюся рану. От невыносимой боли Григорий стонал, скрежетал зубами и вдруг потерял сознание. Фельдшер привел его в чувство, сделал перевязку.
— Ну вот, пока все, — сказал он.
Во дворе Федот Данилович снова спросил:
— Дюже опасно это?
— Очень! — ответил фельдшер. — У вашего сына гнойное заражение.
— Неужто умрет?
Фельдшер пожал плечами.
— Все зависит от организма. Возможно, и выживет, но надежды мало. Заболевание тяжелое.
У церковной ограды пылали костры, бросая зловещие отблески на только что построенные виселицы.
В ярко освещенной канцелярии станичного правления сидели казаки-бородачи и офицеры. Разговор шел о боевых действиях на улагаевском фронте, об успехах хвостиковской армии, о союзниках.
Явился Гусочка, волоча кривую шашку по полу. Сел рядом с Бородулей, прислушался к беседе и хотел было вставить слово, как лично видевший Улагая, но тут вошел Хвостиков с братьями Крым-Шамхаловыми. Все встали, офицеры отдали честь. Генерал небрежно кивнул в знак ответного приветствия и, взглянув на Гусочку, сказал:
— Вот что, господин унтер. Нынешней ночью нужно очистить станицу от всех большевистских элементов.
— Рад стараться, ваше превосходительство! — вытянулся в струнку Гусочка.
— В помощь выделяю тебе «дикую» сотню Джентемирова, — добавил Хвостиков.
— Слушаюсь! — приложил Гусочка руку к папахе.
Хвостиков прошел в соседнюю комнату, где его ожидали Крыжановский и другие офицеры. Крым-Шамхаловы стали у двери, поглядывали исподлобья на казаков. Матяш время от времени смотрел на них с затаенной настороженностью.
Гусочка сделал несколько шагов взад и вперед, желая обратить на себя внимание присутствующих, особенно стариков: он-де теперь не просто Гусочка, а еще и каратель, которому предстоит расправиться с большевиками, оставшимися в станице. Потом он удалился из канцелярии, тряхнул головой на крыльце и погрозил кулаком:
— Ну теперички я возьмусь за вас! Ни одного красного не оставлю. Всех под ноготь!
Не успел он взнуздать Анархию, как к нему подбежали Крым-Шамхаловы.
— Генерал моя и моя брата к твоя посылал, — сказал Дауд на ломаном русском языке.
— Ето зачем же? — спросил Гусочка.
— Пособляй, пособляй буду! — объяснил Баксанук гортанным голосом.
— Ето можно! — кивнул Гусочка. — Я зараз поеду к Джентемирову, а вы побудьте тут. Понятно?
— Ахы[468], ахы, господин унтер-офицера! — сказал Баксанук.
Из правления вышел Матяш. К нему обратился Дауд:
— Твоя в эта станица жила?
— В этой, а что?
— И родича тут?
— Нет никого.
Гусочка выехал со двора и скрылся в темноте. Баксанук толкнул Матяша в плечо:
— Твоя табак есть?
— Есть! — Матяш подал ему кисет.
Баксанук закурил.
— Ахы, — проговорил он, и на его широком лице мелькнула в потемках еле уловимая улыбка. — Теперь наша будет твоя кунак[469]. Ходи на наш юй[470]. Моя старый ата[471] гость будешь.
— Не возражаю, — сказал Матяш. — Я немного слыхал о вашем отце — князе на Безымянке. Говорят, он очень богатый человек.
— О, наша ата богатый бий[472], — подхватил Баксанук. — Много, много земля, много инек[473] и кой[474], табуны ат[475]!
Матяш отвязал своего коня от брички, сел на него и, расставшись с Крым-Шамхаловыми, направился домой.
Во двор правления в сопровождении «дикой» сотни Джентемирова вернулся Гусочка. Баксанук и Дауд сели на лучших коней, содержавшихся в конюшне при штабе, вместе с ним и его телохранителями поскакали в станицу. Завернули за угол и поехали по набережной в сторону моста через Кубань. Гусочка указал на второй двор от перекрестка:
— С етого начнем.
Слезли с лошадей. Гусочка постучал кулаком в темное окошко, закричал:
