— Отчиняй[476]!
Из-за белой занавески глухо донеслось:
— Кто там?
— Отчиняй, кажу! — требовательно повторил Гусочка.
Скрипнула дверь, и на пороге появилась рослая женщина с распущенными волосами. Застегивая кофточку, она робко улыбнулась, промолвила:
— Что это вы, Иван Герасимович, спозаранку?.. Я не могла распознать вас по голосу. С чем бог принес?
Гусочка отстранил ее от двери и, проходя в просторную комнату, ворчливо сказал:
— Ты напредь в хату пригласи, потом спрашивай.
Казачка зажгла лампу. На кровати под ватным одеялом спали дети. Один мальчик приподнял голову, посмотрел на ночных пришельцев сонными глазами. Гусочка замахнулся на него плетью, и мальчик нырнул под одеяло.
— Что с ведьмой будем делать? — обратился Гусочка к своим подчиненным. — Тут пустим в расход или как?
— Дело ваше, господин унтер! — расхаживая по комнате, ответил Джентемиров. — Вы знаете, кто она такая.
— Она кума Ропота, ярого большевика, господин кольрет[477]! — пояснил Гусочка.
— Плетка надо, уруга кереди[478], — предложил Баксанук. — Баранчук[479] у него много.
— Иван Герасимович, — заплакала казачка, — разве я виновата? Покумились мы давно. Покойный чоловик крестил у Ропота старшего сына, а потом и Ропот пошел к нам в кумовья… До революции дело было.
— Ладно, не реви, — сказал Гусочка. — Так и быть, поставь нам горилки, мы подзакусим и пойдем.
— С дорогой бы душой, — всхлипывала женщина, — но у меня ничего нет. Хоть поищите.
Гусочка открыл сундук, стал выкладывать из него одежду.
— Тогда я возьму у тебя ето барахлишко, — заявил он и бросил на сгиб левой руки старую мужнину поддевку и каракулевую кубанку. — Оно тебе уже непотребно, а мне знадобится.
— Что ж, берите, если совесть ваша позволяет.
— Цыть! — гаркнул Гусочка. — Ето за то, что кумовалась с большевиком.
Дауд громко захохотал:
— Ай, машала[480]! Ай, машала! У кого бьёрк[481] плохая, у того лица нет!
— Черт с нею! — махнул рукой Гусочка. — Пошли.
Всю ночь он лютовал в станице. То из одного, то из другого двора вырывались отчаянные крики и плач…
А перед рассветом, когда на восточной половине станицы не осталось ни одного «большевика» — все были направлены в правление и там заперты в подвале и амбаре, — Гусочка решил зайти еще к свояченице покойного Гуни. Но тут, у ее двора, карателям навстречу попался седобородый казак.
— Так это ты, Иван Герасимович, всю ночь так знущался[482] над станичниками? — гневно спросил он.
— А твое какое дело? — огрызнулся Гусочка.
— Эх ты, хамлет! — брезгливо бросил старик.
Гусочка схватился за шашку.
— Да я тебя за етакие речи на куски порубаю!
— Попробуй, Мурзик! — Старик сжал кулаки. — Хочешь, чтоб я с тебя стащил твои красные штаны?
— Ну-ну, без етого! — попятился Гусочка, так и не посмев обнажить шашку.
— Тьфу на тебя, пес шелудивый! — плюнул старик и пошел по улице.
Утром к правлению подъехала коляска с поднятым верхом. Мирон спрыгнул с облучка, помог Меснянкину выбраться из кузова, услужливо обмахнул с него пыль. Старик расправил белые усы и бороду, оперся на трость, отделанную серебром, и медленно стал подниматься на крыльцо. Краснодольские богатеи, стоявшие тут, почтительно сняли перед ним шапки.
— Якову Николаевичу наше почтение! — прохрипел кто-то из бородачей.
— С приездом! — подхватили другие.
— Спасибо, господа казаки, спасибо, что не забыли! — поклонился им Меснянкин.
В канцелярии толкались вооруженные хвостиковцы. Меснянкин прошел в зал, где вдоль стен на скамьях сидело десятка три почетных стариков, среди которых находился и отец Валерьян с сияющим золотым крестом на груди. Увидев Меснянкина, он встал. За ним поднялись и все остальные, склонили перед возвратившимся из-за границы помещиком седые головы. Меснянкин узнал многих. Они поочередно подходили к нему, пожимали руку.
Он уселся в специально приготовленное ему кресло и, вытянув разнывшиеся от ревматизма ноги, спросил:
— Какие новости, господа?
Ему сообщили об упорных боях под Армавиром, куда срочно был направлен генерал Крыжановский с двумя кавалерийскими полками.
Пришел Гусочка. Скользнув вороватыми глазами по бородачам, сидевшим на скамьях, — нет ли среди них старика Хмары, у которого прошлой ночью «позычал» пшеничку, и, увидев, что его нет, пожал руку помещику и сел рядом с ним.
— Как ваше здоровьечко, Яков Николаевич?
— Так себе, — нехотя ответил Меснянкин.
— А ето правда, что вы, Яков Николаевич, в Аглии проживали?
— Было такое.
— И как она, Аглия та? Ничего себе?
— Ничего.
— Сильная чи токо пыль пущает в глаза?
— Могучая держава, — ответил помещик.
— Што ж она так мало помогает нам?
Все замолкли, прислушались к разговору.
— Помогает она нам неплохо, — сказал Меснянкин, искоса поглядывая на докучливого собеседника. — А вот мы, надо прямо сказать, воюем еще неважно.
Гусочка поскреб затылок, стал рассматривать свои темно-синие штаны, в которые переоделся дома после совершенного им погрома в станице, затем завистливо оглядел костюм на помещике, полюбопытствовал:
— А скажите, Яков Николаевич, вы етот костюм в Аглии покупали? Суконце, видать, отменистое.
