— Я же поклялся! — воскликнул Цветков. — Верьте, я буду нем как рыба.
Шадур закурил, бросил снисходительно:
— Хорошо, Трифон Анисимович. Я верю вам. Больше об этом ни слова.
— Спасибо, Глеб Поликарпович, — ожил Цветков. — Превеликое вам спасибо!
— Теперь о деле, — проговорил холодным, сугубо официальным тоном Шадур и тут же спросил: — Как идет отгрузка боеприпасов в вагоны? Надеюсь, задержки нет?
— Я гарантирую, Глеб Поликарпович, — заверил Цветков. — Эшелон отправится в срок, то есть сегодня в двадцать три часа.
Шадур сделал какую-то отметку в своей записной книжке, сказал:
— У меня все. Разрешите откланяться, Трифон Анисимович.
Перед тем как отпереть дверь, Цветков просительно взглянул на него:
— Глеб Поликарпович, я верю, что вы не позволите…
— Не беспокойтесь, — прервал его Шадур. — Боеприпасы своевременно прибудут к месту назначения.
В приемной больницы врач разрешил Балышеевым войти в палату, где лежала Люба. Она спала. Как изменилось ее лицо! Кожа со стеклянным отливом, глубоко запавшие глаза, плотно сжатые, обескровленные губы. Назар Борисович, горестно покачав головой, до боли прикусил губу. По щекам Екатерины Нестеровны катились слезы.
Люба не просыпалась. Из-под приподнятой гардины в окно, уставленное цветущими глоксиниями, заглядывало солнце.
— Вот, Назар, — со стоном промолвила Екатерина Нестеровна, — растили, растили мы детей, а теперь…
Люба повернула голову, открыла лихорадочно блестевшие глаза. Увидев отца, она вздрогнула — посчитала в первое мгновение, что перед ней привидение, но когда увидела и мать, то как-то тяжело перевела дух и, не сказав ни слова, только болезненно улыбнулась.
Назар Борисович склонился над ней, поцеловал в щеку, прижал ее руку к груди. Будто не веря, что он перед ней наяву, она притронулась к его плечу и спросила чуть слышно:
— Папочка, тебя отпустили?
— Да, доченька милая.
— Как хорошо, что ты уже дома, — тихо промолвила Люба и с мучительным страданием на лице вздохнула: — А я — умру.
— Что ты, Любочка! — вскрикнула Екатерина Нестеровна с отчаянием. — Ты должна жить, ты будешь жить, доченька моя милая!
— Нет, мамочка! — прошептала Люба. — Я знаю, чувствую, что умру. Мне… страшно тяжело… Кажется, что-то навалилось мне на грудь, давит… давит сердце.
— Успокойся, Любочка! — Назар Борисович погладил белокурые локоны дочери. — Ты же всегда была у нас умницей… Поправишься, весной все мы: ты, мама, я и Аннушка — съездим к морю.
В глазах Любы затеплился свет надежды.
— Может быть, мне и в самом деле станет легче, — оживилась она. И снова улыбнулась: — Как хочется жить!
На передовой стояла тишина. В балке, под тенистой листвой верб, Жебрак проводил политбеседу с казаками о значении боевых действий, которые велись 9-й Красной армией на Кубани против десантных войск Улагая и армии Хвостикова. День был солнечный, жаркий, но в прохладной тени зноя не чувствовалось. Мирно щебетали птицы, весело пиликали кузнечики, а в заболоченных низинах и на реке лениво перекликались лягушки.
— Врангель и польская шляхта задались целью задушить Советскую Россию, — говорил Жебрак, сидя на траве у ствола старой вербы. — Польские паны мечтали переполовинить Украину и Белоруссию и расширить границы Польши от Гданьска до Одессы, то есть от моря до моря. Они повели наступление на Советскую Россию с запада, а Врангель двинулся из Крыма на Северную Таврию, чтобы захватить Донбасс и отвлечь силы Красной Армии с польского фронта. Сейчас поляки бегут с Украины. Врангель застрял в Таврии. Вот он и решил сунуться на Кубань. Чем скорее мы вытурим отсюда Улагая, тем быстрее завершится война с Польшей и с Врангелем, тем скорее будут освобождены Украина и Крым. Вот тогда можно будет вздохнуть свободно, засучить рукава и приступить к строительству новой жизни — без панов и без атаманов!
Лаврентий Левицкий лежал на боку, подперев голову рукой, и внимательно слушал Жебрака. Рядом с ним сидел Виктор, прислонившись спиной к обнаженному корню высокого, стройного вяза, шумевшего на ветру своей зеленой кроной, устремленной к голубому небу. Мысли его уносились в будущее, к той поре, когда восторжествует новая жизнь — мирная, счастливая, трудовая — и дни нынешних суровых боев отойдут в далекое прошлое. Думалось о том, что не все из тех, кто теперь находится в балке, доживут до той поры. Одни погибнут на поле боя, другие вернутся домой искалеченные войной, а те, кому сегодня уже за пятьдесят, быстро состарятся, уйдут в могилу. А как хочется каждому из них увидеть новую жизнь, посмотреть на преображенные станицы, взглянуть на освобожденную кубанскую землю!
