Но Девильдо-Хрулевич не уловил иносказательности его слов и, принимая их всерьез, проговорил:
— Ближайшее время — это слишком неопределенно.
— На войне не всегда удается угадать сроки победы, — возразил Орджоникидзе.
— Гадать нечего, надо знать! — бросил Девильдо-Хрулевич.
— Хорошо, Лев Самуилович, мы примем к сведению ваше указание, — ответил Орджоникидзе.
Девильдо-Хрулевич снова склонился над картой, еще с минуту блуждал по ней глазами, потом, откинувшись на спинку кресла, сказал:
— Принципиальных возражений против намеченных операций у меня нет. И хотя я чертовски устал, однако нам придется немедленно выехать на фронт. Прошу вас, Григорий Константинович, и вас, Михаил Карлович, подготовиться к отъезду.
Ночь. Азовское море гневно шумело, с плеском накидывалось на берега, жадно лизало песчано-ракушечные кручи.
Красная флотилия, состоявшая из девяти буксиров, одиннадцати барж, трех катеров и военного судна «Эльпидифор» № 415, готовилась на рейде у Мариупольского порта к выходу в море.
Экипаж «Эльпидифора» возглавляли опытные моряки — капитан Колот[506] и комиссар Глыба. Вся палуба была занята матросами морской дивизии, которую суда флотилии должны были доставить к месту высадки. Людской гомон сливался с шумом и плеском моря. Помигивали огоньки цигарок, и казалось, что на корабль слетелись сотни красных светлячков. На юте в кругу матросов стоял Глыба — приземистый, широкоплечий. Свет фонаря падал на его обветренное, сильно загорелое лицо с посеребренными у висков волосами.
Кто-то спросил о положении на польском фронте.
— Паны хорохорятся, срывают мирные переговоры, — ответил Глыба, — но у нас нервы покрепче, чем у них. Вот вытурим с Кубани Улагая, а потом прижмем Врангеля в Крыму, и пан Пилсудский тогда сам запросит пардону. Кишка тонка у него воевать супротив Советской России. Ежли б американцы и англичане не помогали ему, то он уже давно бы скис.
Из тьмы донеслось:
— Товарищ комиссар, к командиру корабля!
— Иду! — басом откликнулся Глыба.
Колот сидел за столиком. В открытый иллюминатор врывался морской ветер, шевелил его густые русые волосы.
— Звал? — спросил Глыба.
— Сейчас телеграмма пришла, — сказал Колот. — В двадцать два часа тридцать минут к нам прибудут командующий и Чрезвычайный комиссар Юга России. Надо подготовиться к встрече. — Он взглянул на часы: — Остается сорок минут. Побеседуй с экипажем и труби сбор.
Матросы «Эльпидифора» уже не раз отмечались в приказах высшего командования за боевые подвиги. Но особенно дорога и памятна была на корабле письменная благодарность, полученная от Орджоникидзе в девятнадцатом году по случаю успешного выполнения боевых операций в районе Новороссийска. Теперь, впервые, экипажу предоставлялась возможность лично встретиться с человеком, о котором во флоте шла славная молва и которого моряки называли не иначе как «наш товарищ Серго».
Экипаж, состоявший из ста пяти человек, укомплектованный в городе Николаеве из моряков, уже не раз побывавших в боях с белыми, выстроился на шканцах, матросы-десантники шпалерами[507] расположились по бортам судна.
Ровно в половине одиннадцатого ночи к «Эльпидифору» подошла моторная лодка. Горнист заиграл «захождение». В сопровождении группы военных по трапу поднялись Орджоникидзе и Левандовский.
После церемонии встречи командующий предоставил слово Чрезвычайному комиссару. Орджоникидзе выступил вперед и, обратясь к матросам, сказал:
— Товарищи, на долю вашего корабля ложится самая почетная, самая ответственная задача! «Эльпидифор» будет идти в авангарде десантной флотилии, и ваш отряд первым высадится на берег. Помните, товарищи, от того, насколько успешно вы выполните свою боевую задачу, зависит ход всей операции. Ваше мужество, ваша отвага должны служить примером для всех матросов. Мы надеемся на вас и глубоко верим, что эльпидифоровцы, как и раньше, отлично справятся с заданием, внесут достойный вклад в дело окончательного разгрома врангелевских полчищ!
Караван судов вышел в море. Ветер усиливался. В тучах появились просветы, сквозь которые проглядывало звездное, лунное небо. Корабли держались мористее, шли в нескольких кабельтовых западнее, чтобы в случае появления флотилии противника дать отпор.
Старшина Рыбин стоял на носу «Эльпидифора» и, опершись на поручни, вглядывался в ту сторону, где тянулась невидимая в ночи линия берега. За бортом вздымались горбатые спины волн, покрытые белым кружевом пены. Ущербленная луна выглянула из-за взъерошенной тучи и тускло осветила Рыбина. На его бескозырке золотом было написано: «Черноморский флот», на поясе — наган в кобуре, гранаты.
Где-то внизу, под палубой, тяжело дышали машины. Над широкой трубой клубился черный дым.
