Шестерка отважных начала стаскивать с мешков горящие брезенты. Пламя обжигало руки, нестерпимым жаром обдавало их лица, но они упорно продолжали борьбу с огнем и вскоре победили его. Тысячи пудов хлеба были спасены.
Отделение, брошенное на ветряки, покончило с вражескими пулеметчиками, после чего взвод алексеевцев оставил свои позиции, и десантники овладели западной окраиной станицы.
Еще более двух часов длились уличные схватки, но в конце концов последние очаги сопротивления улагаевцев были сломлены.
По дороге вдоль берега моря непрерывным потоком двигались войска: пехота, артиллерия, конница, обозы. Бурая пыль медленно расплывалась над бескрайней приморской степью. С моря дул свежий ветер. Если бы не он, то степь задохнулась бы от зноя. Над зелеными волнами, налетавшими на обрывистый берег, плавно скользили чайки.
Орджоникидзе ехал на тачанке, обгоняя колонны бойцов. На облучке восседал казак в лихо заломленной курпейчатой папахе и время от времени покрикивал на сильных буланых коней, которые и без понукания, несмотря на зной, не сбавляли бега. За тачанкой следовало отделение кавалеристов, вооруженных карабинами, саблями и гранатами. Бойцы узнавали Чрезвычайного комиссара, проезжавшего мимо, помахивали руками, кричали:
— Здравствуйте, товарищ комиссар!
Орджоникидзе отвечал на приветствия, иногда останавливался, чтобы побеседовать с красноармейцами и казаками.
Но вот тачанка свернула на полевую дорогу, в сторону рыбачьего хутора, где улагаевцы, застигнутые врасплох, были вынуждены оставить склады боеприпасов и продовольствия. Впереди на жарком солнце сверкали зеркала лиманов, обрамленные зарослями темнозеленых камышей. Сквозь шевелящуюся пелену марева вдали проступали хутора, поселки, станицы.
Вдоль и поперек исколесил Орджоникидзе Кубань за годы гражданской войны, а в этих местах был впервые и теперь приглядывался ко всему, снова и снова дивясь красоте и просторам богатого, солнечного, привольного кубанского края, который контрреволюция пыталась использовать уже не раз как трамплин для смертельного прыжка на Советскую Россию.
Тачанка приближалась к берегу лимана. В стороне от дороги валялись трупы белогвардейцев, лошадей, разбитые брички.
У хутора тачанку догнал нарочный из штаба армии. Он вручил Орджоникидзе пакет, в котором находилось донесение такого содержания:
Сегодня, то есть 24 августа, в девять часов утра, на Таманском полуострове высадился третий по счету врангелевский десант под командованием генерала Харламова[510] численностью в 2900 штыков и сабель при 6 орудиях и 25 пулеметах.
Части 22-й стрелковой дивизии и 65-й бригады вступили в бой с противником в районе Джигинской.
Штаб 9-й армии принял все необходимые меры для ликвидации этого десанта.
В Приморско-Ахтарской нарастала паника. Пристань кишела беженцами, которые поспешно грузились на баркасы, моторные и парусные лодки и уходили в море. Вокруг станицы рылись окопы, наспех воздвигались укрепления.
Старый Копоть прибежал домой, упал на колени перед иконами и, истово крестясь, забормотал:
— Господи Иисусе Христе, сыне божий, спаси и помилуй нас! Молитв ради пречистые твоея матери и всех святых, защити нас!
В дверь заглянула Нина Арсеньевна, спросила:
— Чего молитесь? Беда какая?
— Не мешай! — отмахнулся Гаврила Аполлонович — Большевики уже в Изюмном, поняла? — И снова забубнил: — Во имя отца и сына и святого духа… — Он вдруг оборвал молитву, взглянул на невестку: — Марьяна где?
— В спальне, — ответила Нина Арсеньевна.
— Позови ее сюда, — приказал свекор и опять начал бить поклоны: — Господи, помилуй! Господи, помилуй…
Нина Арсеньевна окликнула дочь.
— Становись на колени да молись богу! — приказал Гаврила Аполлонович внучке. — Вместе с матерью молись!
Нина Арсеньевна опустилась на колени рядом с ним, зашептала молитву.
— А ты чего стоишь? — крикнул Гаврила Аполлонович на Марьяну. — Сказано, на колени!
Марьяна не повиновалась.
— Вы бы лучше людей освободили, — сказала она.
— Каких людей?
— В правлении, в сарае сидят.
Гаврила Аполлонович поднялся на ноги, закивал одобрительно:
— Беги, Марьянушка, беги, моя умница!.. Скажи, что батько приказал… Покудова его нет в станице.
Марьяна выбежала из дома. На улицах продолжалась суматоха. Марьяна торопилась. От мысли, что она не успеет освободить арестованных, сердце ее разрывалось: Скакун мог расстрелять их в любую минуту.
Около сарая стоял часовой. Марьяна обратилась к нему и, с трудом переводя дух, сказала:
— Атаман… мой отец приказал освободить всех… немедля!
