Видя перед собой атаманову дочку, часовой не стал медлить. Открыв дверь, он крикнул арестованным:
— Геть по домам! Атаман милует вас.
— Да быстрее! — нетерпеливо добавила Марьяна.
Люди недоверчиво поглядывая на солдата, стали выходить из сарая. Проковыляла совершенно поседевшая Гликерия Семеновна, а за ней и Гордей Анисимович Шмели. Старуха, видимо, догадалась, кому она да и все остальные обязаны спасением, со слезами сказала Марьяне:
— Дай бог тебе счастья, дочко.
— Идите, идите, — поторопила ее Марьяна. — Мало ли какая беда может случиться.
Шмели прибавили шагу. На улице, невдалеке от площади, им повстречался Гаврила Аполлонович. Схватив Гликерию Семеновну за руку, он заплакал:
— Прости ты нас, Луша! Во всем виноват Никита.
— Хай вас бог прощае, Гаврила Аполлонович, — простонала старуха.
— Спасибо, Луша, спасибо тебе, родная! — склонил голову Копоть. — Добрая ты душа. Спасибо и тебе, Гордей. Не вымещай ты на нас своего зла за того дурня.
— Не бойся, Аполлонович, — прохрипел Шмель. — Мы же не людоеды.
Возвращаясь домой, Марьяна увидела Вокэра. Грязный, запыленный, в рваном бешмете и облезлой кубанке, он мчался на бричке по улице в сторону моря.
Он две ночи крался по тылам красных, пока наконец не очутился в Изюмном. Там, воспользовавшись паникой, вскочил на обозную бричку и помчался в Приморско-Ахтарскую.
Сотня Левицкого и чоновский отряд атаковали эскадрон белоказаков, державший оборону южнее Приморско-Ахтарской, смяли его и прорвались к вокзалу. Там они натолкнулись на роту юнкеров Константиновского военного училища, которая также не выдержала натиска и оставила станцию.
Преследуя юнкеров, казаки и чоновцы с ходу освободили несколько кварталов, прилегавших к железнодорожной линии. Другие части вороновской кавбригады уже вели уличные бои на восточной окраине станицы.
Чтобы обезопасить тыл, Виктор Левицкий выделил отделение конников во главе с Охрименко и поручил ему тщательно проверить каждый двор. Эта мера предосторожности оправдала себя. Кое-где в подвалах, сараях и на чердаках были обнаружены белогвардейцы.
Лаврентий с двумя казаками заехал во двор Копотя, постучал плетью в окно, крикнул:
— Эй, хозяин!
На пороге показался Гаврила Аполлонович, ни живой ни мертвый от страха. Он снял шапку и, поклонившись, спросил с дрожью в голосе:
— Вам кого, товарищи?
— Белых шукаем, — ответил Лаврентий. — Не прячешь ли кого?
— Ей-богу, не прячу, — перекрестился старик. — Может, кто сам заховался, так рази я в ответе?
Казаки спешились, начали осматривать двор. Лаврентий, держа в руке карабин, полез на чердак дома. Из двери выглянула встревоженная Нина Арсеньевна, покосилась на лестницу. Ее взгляд показался Лаврентию подозрительным.
«Не иначе кто-то есть на горище!» — подумал он. А когда хозяйка робко сказала, что на чердаке никого нет, его подозрение усилилось. Напустив на себя грозный вид, он бросил:
— Нечего тут куплеты рассказывать!
Гаврила Аполлонович буркнул снохе:
— Не мешайся. Хай человек посмотрит.
Лаврентий открыл дверцы на чердак. Оттуда, точно из горячей печи, дохнуло таким жаром, что у него на мгновение остановилось дыхание. Он глотнул накаленный воздух, залез на чердак, заваленный всевозможным старьем, и, взяв карабин на изготовку, сторожко пошарил взглядом по сторонам, крикнул:
— Кто здеся? Вылазь!
Никто не отозвался. Лаврентий сделал несколько шагов вперед. О что-то споткнулся, пошарил рукой. У борова[511] стояла четверть, оплетенная ивовой лозой. Лаврентий открыл пробку, поднес горлышко к носу — и просиял от удовольствия: в четверти была самогонка.
— Оце так находка! — воскликнул он, присаживаясь на сволок. — Моя ж ты сердешная…
Он уже не замечал чердачной жары. Торопливо расстегнув сумку, вынул из нее ломоть черного хлеба и головку лука, припал губами к горлышку четверти.
Через несколько минут Лаврентий поставил четверть между коленями и, пьяно покачиваясь, запел:
Нина Арсеньевна услышала его пьяное гудение, сказала встревоженно:
— Марьянка! Казак на горище! Там же водку мы схоронили от батьки. Чуешь, поет.
— Ну и пусть! — улыбнулась Марьяна. — Разве вам жалко водки?
Нина Арсеньевна вышла из дома, окликнула казака, поившего коня у колодца, спросила:
— Чи не случилась беда с вашим товарищем на горище? — И объяснила: — Водка у меня там.
В калитке показался Охрименко, крикнул:
— Поехали, хлопцы!
— Лаврентий Левицкий на горище, — ответил казак. — Кажись, водку надыбал.
Охрименко бросился на чердак, нашел Лаврентия уже клюющего носом, отобрал у него четверть, окликнул казаков и вместе с ними стащил Лаврентия с чердака.
Во второй половине дня Приморско-Ахтарская была полностью очищена от разрозненных отрядов Улагая. На улицах, во дворах еще были свежи следы минувшего боя.
