Аншамаха стоял посреди своего разгромленного двора. Сквозь слезы он смотрел на пепелище родной хаты, на обуглившиеся стволы деревьев. Можно выстроить новую хату, посадить другие деревья, но нельзя вернуть верного, заботливого и любящего друга — жену. Ее расстреляли белые третьего дня вместе с другими станичниками. Как потерянный вышел Аншамаха за ворота, сел на коня и, еще раз оглянувшись на пепелище, тихо направился к берегу моря, туда, к яру, где были расстреляны ахтарцы и она — его подруга.
На окраине станицы, разместившись в саду, обедали казаки. У плетня на колоде сидел гармонист. Будто плача, пела в его руках тальянка.
От этой песни еще горестнее стало на душе у Аншамахи. Он хотел умчаться, чтобы никто не заметил слез на его глазах, но в это время гармонист поднял голову, взглянул в его сторону. Аншамаха мгновенно узнал этого человека. В памяти отчетливо промелькнула картина расстрела в Украинском: вечер, толпа на краю яра, кривоногий хорунжий, залпы в беззащитных людей. И этот, что теперь играл на тальянке; та же на нем белая мерлушковая папаха с заломленным верхом, кажется немного великовата для его головы, та же черкеска, но только без серебряных погон. Он выстрелил тогда в воздух и крикнул: «Не забывай Матвея Охрименка!»
Аншамаха остановил коня и, вглядываясь в лице гармониста, окликнул:
— Охрименко!
Гармонист оборвал пение, сжал тальянку, отозвался:
— Я Охрименко!
Аншамаха спешился, подошел к нему. С минуту они молча глядели друг другу в глаза.
— Не узнаешь? — спросил Аншамаха.
— Шось не помню, — пожал плечами Охрименко
— А я не забыл тебя, — сказал Аншамаха и напомнил, где и при каких обстоятельствах произошла их первая встреча.
Охрименко улыбнулся как-то растерянно, промолвил
— Да, было такое… — И, помолчав, кивнул головой объяснился: — Не удивляйся. С вами я теперь, за Советы воюю.
— Ну, спасибо тебе, товарищ Охрименко! — поблагодарил Аншамаха и обнял его по-братски.
Шмели вернулись домой. Прежде чем войти в хату оглядели двор. На стене клуни во всю длину тянулась сеть, висели вентеря[513]; на срубе колодца стояла деревянная бадья; у конюшни — перевернутая лодка; перед сараем — арба с поднятыми оглоблями… Но в конюшне, сажке[514] и курятнике тихо. Пару лошадей, корову, трех свиней, семь овец и всю птицу забрали улагаевцы. В амбарчике тоже хоть шаром покати.
Из сенец выбежала черная собака и, увидев людей шарахнулась в сторону. Шмели вошли в хату. В комнатах мебель перевернута, поломана, одежда выброшена из сундука, со стен сорваны картинки и фотографии. Увидев этот разор, Гликерия Семеновна заплакала. Гордей Анисимович поднял опрокинутый стол, поставил у окна сказал:
— Ты, Луша, бога благодари, что мы живы остались. А вещи — дело наживное.
С церковной площади донеслись звуки похоронного марша. Гордей Анисимович снял шапку, отвернулся окну, чтобы скрыть от жены душевную боль.
«Может, и наш Юня…» — подумал он, и мысль о том, что сына, возможно, нет уже в живых, ужаснула его
— Слышишь, хоронят кого-то, — промолвила тихо Гликерия Семеновна и, перекрестившись, пробормотала: — Помяни, господи…
У ворот остановился верховой. Гордей Анисимович выглянул из окна и, захлебываясь от радости, крикнул:
— Луша… Юня приехал!
Гликерия Семеновна бросилась к выходу. Старик побежал за ней.
Завечерело. Нина Арсеньевна сидела у открытого окна и грустно смотрела в сад. Свекор закрылся у себя в комнате и вот уже больше часа не показывался. Марьяна куда-то ушла.
«Что теперь будет с нами?» — подумала Нина Арсеньевна, тщетно силясь отогнать от себя мысли о муже, бежавшем с белыми, и о тех бедах, которые он причинил ахтарцам.
Из-за кустов сирени долетел приглушенный голос Марьяны:
— Ну пойдем, чего же ты?
— Да вроде неудобно, — ответил мужской голос. Лучше тут посидим.
«Юнька Шмель!» — догадалась Нина Арсеньевна.
— Надо же маме сказать, — проговорила Марьяна.
— Ладно, пошли, — согласился Юнька.
Нина Арсеньевна вышла к ним навстречу, пригласила Юньку в дом. В комнате гость снял шапку, несмело опустился на стул. Марьяна остановилась у стола.
— Совсем или на время приехал? — спросила Нина Арсеньевна, обращаясь к парню.
— Солдат же я… — стеснительно улыбнулся Юнька. — Вот кончим с беляками, тогда насовсем вернусь. Наверно, завтра опять в поход.
— И я с ним! — выпалила Марьяна.
— Разве можно пугать меня так? — сказала Нина Арсеньевна с укором.
Марьяна потупилась, загорелась румянцем.
— Я не пугаю, мамочка… Хочу в армию.
— В какую армию? — вскрикнула Нина Арсеньевна.
— В Красную, конечно, — ответила Марьяна.
— Да ты в своем уме?
— В своем.
Нина Арсеньевна, казалось, потеряла дар речи, растерянно смотрела то на дочь, то на Юньку.
— А я что буду делать без тебя? — спросила она наконец сдавленным голосом.
Марьяна обняла ее за плечи, заглянула в глаза.
— Не сердись, мамочка. Война скоро закончится. Да и не так далеко буду я от тебя.
— Это он уговорил? — Нина Арсеньевна указала на Юньку, который сидел как на иголках.
