— Нет, я сама решила, — ответила Марьяна. — В армии много девушек. Разве я хуже других? Сестрой милосердия буду или еще кем. Ты должна отпустить меня, мамочка.
— А если не отпущу?
Марьяна ничего не сказала, но в ее взгляде была такая решимость, что Нина Арсеньевна поняла: дочь не удержать дома.
К шести часам вечера на Крепостной площади собрались несколько тысяч человек: рабочие, служащие, конторщики, воинские части Екатеринодарского гарнизона.
А по Красной улице сюда все еще продолжали двигаться колонны людей, как на праздничной демонстрации, со знаменами, оркестрами и песнями.
У старой церкви возвышалась трибуна, украшенная боевыми знаменами. Над толпой колыхались транспаранты с призывными надписями: «Помните о Врангеле! Смерть Врангелю!». Было знойно. Блестели штыки винтовок, ярко алели полотнища флагов, и огромная толпа выглядела празднично-пестрой, красочной. Все ждали, когда на трибуну поднимется член Реввоенсовета Республики, прибывший в Екатеринодар.
Девильдо-Хрулевич уже мчался в открытом автомобиле с вокзала, где стоял его бронепоезд. Холодно, безучастно поглядывая на горожан, толпившихся на перекрестках, он снова и снова вспоминал с содроганием о том, как едва не погиб под Приморско-Ахтарской, где неожиданно его автомобиль оказался в зоне артиллерийского обстрела.
«Это, пожалуй, чистая случайность, что я уцелел», — думал он, чувствуя, как по спине бегают мурашки. Сияв пенсне, он дохнул на стекла, протер их надушенным платочком и пригладил рукой пышную смолисто-черную шевелюру, которая лоснилась от бриллиантина, как атласная. Пенсне снова заняло свое место на переносице. Затем Девильдо-Хрулевич со свойственной ему педантичностью принялся осматривать свой щеголеватый военный костюм: сдул с рукава темно-зеленой гимнастерки соринку, подтянул повыше голенища начищенных сапог. И вдруг обнаружил: блестящая желтая пуговица на левом обшлаге рукава болтается на одной ниточке.
— Безобразие! Черт знает что такое! — проворчал Дезильдо-Хрулевич. — Придется взгреть нашего портняжку!
Оторвав пуговицу, он заерзал на сиденье. Шофер заметил нервозность своего начальника, спросил:
— Что случилось, Лев Самуилович?
Девильдо-Хрулевич показал ему пуговицу:
— Вот, видишь, оторвалась… А мне предстоит публичное выступление. Нехорошо, ах как нехорошо получилось!
— Да никто и не заметит, что ее нет, — сказал шофер.
Девильдо-Хрулевич недовольно насупился:
— Не говорите лишнего!.. У военного руководителя всегда должен быть безукоризненный порядок. А внешность, вид его — тем более! Сила примера.
— Если так, то давайте вернемся и пришьем пуговицу, — предложил шофер.
— Пожалуй, — согласился Девильдо-Хрулевич.
Время уже давно перевалило за шесть часов, а Девильдо-Хрулевич не появлялся на площади. Толпа изнывала от духоты. Игуменья, Лихачева и Пышная, стоявшие вблизи трибуны, перебрались в тень белолисток[515], где располагался духовой оркестр. К ним присоединился Шадур.
— Ну что? — спросила его игуменья.
— Не волнуйтесь, Вера Аркадьевна, — улыбнулся начснаб. — Все в порядке. Он примет вас.
По толпе пробежала волна оживления. С Красной улицы на площадь въехала машина Девильдо-Хрулевича. Оркестр заиграл встречный марш. Войска взяли винтовки на караул. И вот наконец под гром оваций Девильдо-Хрулевич подъехал к трибуне. Приняв рапорт от начальника Екатеринодарского укрепленного района Ковтюха, он в сопровождении секретаря областкома Черного, командующего Левандовского и других военных взошел на трибуну и приветливо помахал рукой над головой. Снова вспыхнула овация, длившаяся несколько минут. Упиваясь зрелищем столь восторженной встречи, Девильдо-Хрулевич обернулся к секретарю областкома:
— Я полагаю, товарищ Черный, пора начинать.
— Мы ждали вас, — ответил секретарь. — Митинг намечался на шесть часов.
— Знаю, — буркнул Девильдо-Хрулевич. — У меня был срочный разговор с Москвой.
Черный склонился над перилами трибуны, поднял руку и, когда площадь утихла, сказал:
— Товарищи красноармейцы, рабочие, служащие и жители города Екатеринодара! Разрешите митинг гнева и протеста против высадки врангелевских десантов в нашей области считать открытым! Слово предоставляется члену Реввоенсовета товарищу Девильдо-Хрулевичу!
Девильдо-Хрулевич протер пенсне, водрузил его на нос и, приблизившись к перилам, повел глазами по притихшему людскому морю, кашлянул и произнес звонким голосом:
— Товарищи! Я приветствую вас от имени нашей Красной Армии, рабочего класса всей страны, и в первую очередь рабочих и работниц Москвы!
Толпа зааплодировала. Девильдо-Хрулевич выждал, пока утихли рукоплескания, продолжил:
— Товарищи! Сегодняшняя наша встреча имеет сугубо военный характер. Мы собрались сюда для того, чтобы заявить как внутренней, так и внешней контрреволюции свое грозное, непоколебимое «нет!».
