Над площадью, точно вспугнутая стая голубей, разразились бурные аплодисменты, не смолкая, долго носились в знойном, горячем воздухе. Когда же воцарилась полная тишина, Девильдо-Хрулевич, набрав до отказа в грудь воздуха, воскликнул:
— Вперед, товарищи, к победе! Развеем черные тучи над Кубанью и Крымом, чтобы солнце свободы вечно озаряло новую, счастливую жизнь на степных привольях. Сметем вражескую нечисть с дороги, по которой мы идем в великое грядущее! Да здравствует красный Екатеринодар! Ура, товарищи! Ура-а!
Тысячи голосов, слившись в один грозный голос, мощно подхватили это призывное «ура», перебрасывая его с одного конца площади в другой. Оркестр грянул «Интернационал». Девильдо-Хрулевич выпрямился, сделал под козырек и стоял навытяжку до тех пор, пока оркестр не умолк.
Черный предоставил слово Жебраку.
— Товарищи, — сказал комиссар армии, — я вполне разделяю призыв члена Реввоенсовета к усилению революционной бдительности. Верно, много врагов притаилось на Кубани.
Девильдо-Хрулевич одобрительно закивал головой.
— Но у нас в казачестве, — продолжал Жебрак, есть не только богатеи, верхушка так называемая, но есть и казак-бедняк, и казак-середняк. Вот эта прослойка казачества вся теперь на стороне Советской власти. Вы в этом могли бы твердо убедиться, если бы взглянули на наши красные полки, действующие в данное время на фронте. Казаки — бедняки и середняки — не поддержали Врангеля, они сражаются в наших рядах. Прав был Владимир Ильич Ленин, когда сказал, что основная масса казачества пойдет за Советской властью!
Девильдо-Хрулевич насторожился, потом спросил:
— Это что? Меня здесь дополняют… или просто-напросто поправляют?
Левандовский спокойно ответил:
— Комиссар сам из казаков и отлично знает настроение и мысли казачества.
Тем временем Жебрак провозгласил здравицу в честь казаков — бойцов Красной Армии, встреченную с таки бурным энтузиазмом, что Девильдо-Хрулевич счел благоразумным оставить комиссара армии в покое.
Лихачева с приятельницами возвращалась домой на фаэтоне. У гостиницы «Европа»[518] игуменья попросила извозчика остановиться, сошла на тротуар и, подобрав подол длинного черного платья, направилась в свой номер. Лихачева и Пышная, поджидая ее, разглядывали пешеходов, сновавших по улице, колонны красноармейцев, возвращавшихся с митинга. Четко печатая шаги по мостовой и ощетинясь холодной сталью вороненых штыков, бойцы с удалью распевали песни.
Вернулась игуменья. Когда фаэтон тронулся, Лихачева наклонилась к ней, спросила шепотом:
— Ну как?
— Я остаюсь, — ответила игуменья. — Глеб Поликарпович все уладил.
— И ты думаешь, что-нибудь получится?
— Чем черт не шутит, — улыбнулась игуменья. — Всяко может быть.
Девильдо-Хрулевич прохаживался по салон-вагону бронепоезда и изредка поглядывал на свое отражение в зеркале. Он был доволен своим внешним видом и чувствовал, что его речь на митинге произвела на слушателей хорошее впечатление. Но выступление Жебрака продолжало тревожить его самолюбие. Он еще никогда и никому не прощал подобных вещей и сейчас, подобрав удобный момент, решил свести счеты с комиссаром армии.
Дежурный доложил о прибытии Орджоникидзе.
— Просите! — сказал Девильдо-Хрулевич и, сев за письменный стол, напустил на себя вид, что по горло занят делами.
Вошел Орджоникидзе. Девильдо-Хрулевич оторвал глаза от черновика очередного донесения в Реввоенсовет, поднял голову и сказал извиняющимся тоном:
— Присаживайтесь, Григорий Константинович. Я сейчас… одну минуточку.
Орджоникидзе опустился в кресло. Девильдо-Хрулевич дописал свой рапорт и, передав его молодой женщине, видимо телеграфистке, показавшейся в дверях салона, закурил.
— Есть какие-нибудь изменения на фронте? — наконец спросил он, присаживаясь за круглый стол.
— Есть, — сухо ответил Орджоникидзе. — По линии Степная–Гречаная Балка–Поповическая[519]–Старонижестеблиевская–Славянская[520] мы перешли к обороне.
— Почему? — удивленно вскинул брови Девильдо-Хрулевич.
— Противник перегруппировал силы и стал оказывать сильное сопротивление на этом участке.
— Плохо, очень плохо!
— Могло быть хуже, — заметил Орджоникидзе. — Ведь вы, Лев Самуилович, по сути дела обезглавили Приуральскую бригаду, которая действует на этом фронте.
Девильдо-Хрулевич снял пенсне, сощурился:
— Простите, Григорий Константинович. Я не понимаю вас. О чем вы?
— О том, что вы без ведома командующего сняли командира Приуральской бригады товарища Семашко, — ответил Орджоникидзе. — И не только Семашко. Лично я считаю, что подобное самовольное вмешательство в дела армии ведет к снижению ее боеспособности.
Девильдо-Хрулевич надел пенсне, нервно постучал пальцами по столу.
— Не забывайте, что я, как член Реввоенсовета, правомочен принимать такие решения.
— А вы в свою очередь не забывайте, что деятельность Реввоенсовета и каждого его члена в отдельности контролируется партией! — напомнил Орджоникидзе.
