Все рвались в бой. Судьба Воронова была неизвестна. Мало кто надеялся, что комбриг жив, и каждый был полон решимости отомстить врагу за любимого командира.
Когда до Хмельницкой оставалось не больше трех верст, впереди на дороге показалась длинная колонна всадников, быстро двигавшихся навстречу красным полкам.
Командир 4-го Кубанского полка скомандовал:
— Стройся в лаву!
Полки развернулись в боевой порядок. Бойцы вырвали из ножен шашки и с гиком понеслись вперед.
Воронов остановил уманцев, которые уже были объяты лихорадкой паники, а сам припустил коня, взлетел на курган и, сорвав с себя красный башлык, стал размахивать им, пытаясь остановить бешено мчавшуюся лаву двух своих полков… Красные были в какой-то сотне шагов от кургана, когда Виктор Левицкий, скакавший в первом ряду кавалерии, узнал комбрига и тотчас закричал так, что едва не сорвал голос:
— Хлопцы, да это же Елисей Михайлович Воронов!
— Стойте! Стойте! — понеслись мощные крики по полю. — Комбриг жив!
Всадники начали сдерживать коней, постепенно обтекая курган. Наконец вся конница остановилась. Над степью неслось могучее «ура», и тысячи бойцов, с ликованием размахивая шашками, приветствовали своего комбрига.
К вечеру станица Хмельницкая была освобождена 3-й Отдельной кавалерийской бригадой Воронова и 1-м Уманским полком.
После боя Воронов вызвал к себе племяшей. Те явились с четвертью самогона.
— Це вам, дядя Елисей! — хмуря брови, сказал Никита и протянул бутыль комбригу
— Шоб не пороли нас, — добавил Митрофан с лукавой усмешкой.
— А выпороть-таки придется, — нахмурившись, сказал Воронов. — За самогон этот.
— Та вы шо? — удивленно раскрыл рот Никита. — Мы цю сулию[536] у генеральского денщика с боем взяли. Думали, вы с нами хоть по чарци[537] выпьете за встречу.
Воронов разбил четверть рукояткой нагана, сказал строго:
— Чтоб я этого больше не видел. В Красной Армии это зелье запрещено уставом. А если напьетесь — под суд отдам. Поняли?
— Поняли, — уныло ответили племяши, переглянувшись.
Воронов снова принялся разглядывать их. Никита был повыше Митрофана, шире в плечах, плотнее. Над чуть припухшей губой пробивались черные жидкие усики, придававшие его загорелому лицу бравый вид. Карие глаза отливали холодным блеском. Митрофан лицом мало походил на брата. Движения у него быстрые, в глазах так и бегали бесовские огоньки озорства. Казалось, ему стоило большого труда стоять на одном месте и сохранять на лице серьезное выражение.
— А вы молодцы, хлопцы, умеете рубиться, — наконец сказал Воронов. — Я наблюдал за вами в бою.
— Уже наловчились, — хвастливо бросил Митрофан.
— Это на ком же, на красных? — спросил Воронов, обжигая его гневным взглядом.
— Виноват, дядя Елисей, — понурил голову Митрофан, но тут же вскинул на него глаза: — А як же иначе? На то она и война. Я ж только защищался.
— Мерзавец! — вскипел Воронов. — Да ты знаешь, супротив кого ты шел?
— А теперь не иду! — буркнул Митрофан.
Воронов перевел негодующий взгляд на Никиту:
— И ты рубил?
— Случалось, — смутился племяш и отвел глаза в сторону.
— А правда, что вы с Иваном хотели захватить меня в плен? — спросил Воронов.
— Брехня то, — ответил Никита.
— Сам же Иван мне через речку кричал, — сказал Воронов.
На скулах Никиты заходили желваки.
— Выдумал… Может, сам и хотел. Мы от него ще в Крыму в другую часть перешли.
— Не знаю, что с вами делать, — задумался Воронов. — Придется вас поближе к себе определить. Посмотрю, как вы свою вину перед Советской властью искупать будете. — И махнул рукой: — Проваливайте!
— Есть проваливать! — приложил Митрофан пальцы к серой кубанке, сбитой набекрень.
И племяши побежали в свою часть.
Станица Краснодольская погружалась в ночную темноту. Гусочка шел навеселе домой. Петляя по улице, он пьяно горланил:
Мимо него проскакал на коне Минаков в заломленной белой папахе и серой черкеске, гаркнул:
— Здорово, атаман!
Гусочка от неожиданности шарахнулся в сторону и чуть было не растянулся на пыльной дороге, но устоял, поправил шапку и, провожая подъесаула хмельными глазами, плюнул:
— Тьфу, жужальница!.. Бач, як напужал… Кто ж ето такой? Видать, дюже пьяный, врагуша, шо я его зовсим не разглядел…
Он прошел еще с полквартала и вдруг остановился, посмотрел по сторонам.
Зачуяв знакомый голос, из подворотни выскочил Дурноляп, прыгнул хозяину передними лапами на грудь, повалил его в репейник, заскулил.
— Ето ты, Дурноляпик? — обрадовался Гусочка. — Подсоби мне. Бачишь, я трошки… На поминках был у Молчунов… Гришка, царство ему небесное… А я теперички блукаю… Иди, песик, покличь мою Васеньку, хай она…
Дурноляп уткнулся холодным носом в ухо хозяина. Гусочка отмахнулся от него, с трудом встал, но тут же стукнулся лбом об акацию, росшую у забора, крикнул:
— Геть с дороги! Бачишь, атаман идет…
