Шаря руками по забору, он наконец нащупал калитку, ввалился во двор. Дурноляп, припадая к ногам хозяина, заливался радостным лаем. На шум вышла Василиса. С ее помощью Гусочка вошел в дом. В зале снял шапку, глянул в зеркало. Синяк на левой щеке, полученный от Хвостикова, уже пожелтел и почти совсем рассосался.
— Ты раздевайся, — буркнула Василиса. — Весь в репьяхах[538], як анчутка!
Гусочка снял с себя черкеску, стащил сапоги, плюхнулся на постель… Во дворе забрехал Дурноляп. Василиса вышла на крыльцо. Там стояли Матяш и братья Крым-Шамхаловы.
— Иван Герасимович дома? — спросил Матяш.
— Только что прилемзал[539], — ответила Василиса. — Лежит без задних ног.
— Передайте ему, чтобы он завтра утром в монастырь явился, — сказал Матяш. — Хвостиков требует.
Василиса улыбнулась:
— Боится мой Герасимович на глаза генералу показываться после банкета.
— Ай, машала! — захохотал Дауд. — Какой молодца!
— Скажи мужа, пусть его не боится, — кивнул Баксанук. — Генерал уже все забыла.
Проводив Матяша и Крым-Шамхаловых, Василиса вернулась в зал. Гусочка уже спал мертвецки. Она поставила лампу на камелек[540], прикрутила фитиль и на цыпочках покинула дом.
Ночь была темная, глухая. Василиса шмыгнула в половник, открыла ляду[541] в старом погребе, где скрывала Евдокию Денисовну Калиту, прошептала:
— Это я, Денисовна. Вылазьте. Нас уже ждут.
— Слава богу! — донесся слабый голос соседки.
Василиса помогла ей выбраться из погреба, и они направились садами на восточную окраину станицы. Часто останавливались, прислушивались. Вокруг стояла тишина.
Вскоре добрались до темных кустов вербовника на берегу Кубани. Внизу под кручей плескалась вода. Здесь, за станицей, можно было нарваться на дозорные посты или разъезды хвостиковцев, поэтому женщины были все время настороже. Спустившись по крутому косогору к реке, они остановились. С противоположного берега, из коммуны, долетали неясные голоса.
— Где же они? — спросила Денисовна, беспокойно вглядываясь в темноту.
Из-под раскидистой вербы вынырнула черная тень.
— Сюда идите! — послышался шепот Мечева.
Только теперь женщины заметили лодку. В ней сидел Калита. Денисовна бросилась к нему, обхватила его руками и глухо застонала:
— Яша, дорогой мой!
— Тихо, Дуня, потом, — сдавленно сказал Калита и, усадив старуху рядом с собой, обернулся к соседке: — Большое тебе спасибо, Саввишна.
— Век не забудем доброты твоей, — со слезами добавила Денисовна.
Мечев прыгнул в лодку, оттолкнул ее от берега и проворно стал грести веслами. Василиса стояла на берегу до тех пор, пока лодка не скрылась в густом мраке ночи.
Матяш вернулся домой в десятом часу вечера. Оксана ждала его у калитки.
— Что так поздно? — спросила она, беря его под руку — Я уже начала волноваться.
— Дела! — невесело ответил Матяш. — Дезертиров ловили. Солдаты бегут от нас, как крысы с тонущего корабля!
В доме он снял оружие, черкеску, шапку и устало сел на табуретку. Оксана прибавила огня в лампе, накрыла на стол. Матяш выпил стакан молока и больше ничего не захотел есть.
— Что же это ты? — спросила Оксана. — Так и зачахнуть можно.
Матяш тяжело вздохнул:
— Пусто на душе. Не было б тебя, пожалуй, руки на себя наложил бы.
Без предупреждения, по своему обыкновению, вошел Бородуля. Оксана пригласила его к столу, но он отказался от ужина, подсел поближе к Матяшу.
— Чую я, Андрюха, недолго нам дома оставаться, — проговорил он угрюмо. — По всему видно, скоро нам придется мазать пятки салом.
— С Хвостиковым надо кончать, — подавленно отозвался Матяш. — Не армия у нас, а какая-то банда. Только и того, что название громкое. Куда там: «армия возрождения России»! Нужен тот Хвостиков России, как пятая нога собаке.
— Теперь хоть круть, хоть верть, а ничего не поделаешь, — безнадежно махнул рукой Бородуля. — Катимся с горы, как камни под час обвала.
— Другого командующего надо, — убежденно заявил Матяш. — Такого, чтоб мог дисциплину держать и народа не катовал бы. А с этим — всем нам каюк будет. Какой у черта авторитет завоюет наша армия у казаков, если таких сволочей, как Гусочка, в атаманы выбирать будем?
— Гусочка — временный атаман, — сказал Бородуля. — Его избрали потому, что война. Лишь бы дырку кем-либо заткнуть.
Замолчали. В тишине гнетуще и гулко постукивал будильник, ведя равнодушный счет секундам. Оксана начала убирать посуду со стола. Бородуля поднялся, пожелал дочери и зятю доброй ночи, ушел в полной растерянности.
Игуменья вернулась из города в монастырь ночью. Встретили ее мать Иоанна и мать Сергия, проводили в келью. Настоятельница разделась и легла в постель, разбитая духовно и телесно. Когда же она поднялась, на обеденном столе в передней уже стоял завтрак. Игуменья заложила за воротник салфетку и принялась трапезничать…
В конце завтрака в келью вошел Меснянкин и, кряхтя, расположился на диване.
— Ну, что ты выездила? — спросил он.
Игуменья вытерла губы полотенцем, пересела в кресло, сказала:
— В Екатеринодаре я добилась приема у начальника особого отдела и рассказала ему о тебе все.
