Старик был потрясен этим сообщением. Не веря своим ушам, он вытаращил глаза, спросил почти безголосо:
— Зачем ты сделала это?
— Я должна думать о своем будущем, — ответила игуменья. — Если Хвостиков уйдет отсюда, то большевики сразу же арестуют меня из-за тебя. Вот я и приняла необходимые меры предосторожности.
— Но ты же связана с Хвостиковым! — сказал Меснянкин, бледнея.
— О том никто не знает, кроме некоторых лиц, — ответила игуменья.
— А ты не подумала, что будет со мной в случае отступления Хвостикова?
— Уйдешь вместе с ним, — спокойно ответила игуменья.
— Гонишь, значит? — промолвил старик, еле сдерживая гнев. — Спасибо, дочка, за все спасибо. Я стар, немощен и, разумеется, мешаю тебе.
— Кто тебя просил возвращаться сюда? — повысила голос игуменья.
— Господи, дай мне сил! — задыхаясь, прошептал Меснянкин и схватился за сердце.
Он вдруг закатил глаза и грохнулся на пол. Игуменья испугалась, подняла крик. Прибежали мать Иоанна и мать Сергия, а за ними целая толпа монахинь. Старик лежал без сознания, с широко раскинутыми руками.
— Врача! — закричала игуменья сквозь слезы. — Зовите врача!
Но монахини опустились на колени, начали истово креститься и бить земные поклоны. Заплакали, заскулили. Пришел врач, служивший при хвостиковском штабе. Проверив пульс больного, он покачал головой. Монахини наконец опомнились, перенесли старика на диван. Игуменья схватила врача за руку, спросила:
— Что у него?
— Апоплексический удар[542], матушка, — сказал врач и сделал больному два укола.
— Неужели нет никакой надежды? — снова обратилась к нему игуменья.
— Бывают, конечно, исключения, — ответил врач. — Все зависит от организма. Прежде всего больному нужен покой.
Он прописал больному лед на виски и ушел. Монахини уложили старика в постель. Оставив около него послушницу в качестве сиделки, игуменья трижды перекрестилась на образа и удалилась к себе в келью, а вслед за ней разошлись по своим углам и монахини.
На лицо больного упали косые лучи солнца. Послушница задернула на окне штору и, сев у стола, начала дремать… Меснянкин неожиданно открыл глаза, тяжело застонал. Хотел сказать что-то, но язык не подчинялся ему. Правая рука и нога совершенно потеряли чувствительность. Старик с трудом пошевелился, начал мычать. Послушница спросонья вскочила и, не понимая, в чем дело, закричала благим матом:
— Ой, ратуйте! Батюшка кончаются!
Меснянкин махнул рукой. Послушница вытаращила на него глаза, торопливо перекрестилась.
— Свят! Свят! Свят! — Выбежав из комнаты, она бросилась к игуменье и с усилием проговорила: — Матушка, ваш батюшка опамятовались!
Игуменья вскочила с постели, сунула ноги в шлепанцы, накинула мантию и побежала к отцу. Он встретил ее беззлобным взглядом, кивнул, чтобы она подошла поближе. Игуменья села на стул у его кровати.
— Вера… — напрягая силы, чтобы выговорить слово, невнятно промолвил он, — ты права… Прости!
Игуменья молчала. Меснянкин отвел глаза в сторону, притих.
На угольнике в подсвечнике горела свеча, перед иконами теплилась лампадка.
Игуменья позвала отца, но он не ответил, только чуть качнул головой, как бы прося оставить его одного.
— Может, за лекарем сходить? — спросила послушница.
— Не надо, — ответила игуменья. — Пусть батюшка поспит.
Послушница хотела снова занять свое место, но игуменья сказала:
— Иди отдыхай. Я сама посмотрю за ним.
Сиделка ушла.
Красноармейские части и чоновский отряд, стоявшие в обороне на левом берегу Кубани между хутором Драным и дорогой, ведущей из монастыря в Краснодольскую, зорко следили за лесом.
В тенистом саду коммуны на траве сидели Жебрак, только что приехавший из Екатеринодара, и Корягин. Председатель ревкома интересовался ходом боевых действий на улагаевском фронте. В свою очередь комиссар расспрашивал о мерах, принятых для организации разгрома армии Хвостикова.
— Девильдо-Хрулевич не собирается к нам? — спросил Корягин.
— Вчера его отозвали в Москву, — сказал Жебрак. — Орджоникидзе помог нам избавиться от этого демагога и путаника.
Во дворе коммуны поднялась тревога. Чоновцы бежали к высокой кирпичной ограде, занимали места у бойниц. По двору неслось громкое:
— Банда! Банда!
Корягин и Жебрак поднялись на крышу сарая и увидели хвостиковцев, которые, передвигаясь вдоль опушки леса, приближались к коммуне. Их было много, как саранчи в недобрый год. И оттого что катились они неудержимыми массами, становилось жутко, по спине продирало морозом.
Доронин с группой коммунаров занял оборону в окопах, вырытых с наружной стороны ограды. Мечев залег у пулемета, установленного между двумя толстыми акациями, росшими на берегу Кубани. Рядом с ним пристроились с винтовками в руках Иван Градов и Яков Калита. Юдин разместил своих бойцов на восточной стороне сада, а Корягин, вскочив на коня, помчался к чоновцам-кавалеристам, уже стоявшим в боевой готовности в лесу, который примыкал к коммуне с северо-востока.
