Проходя по берегу Кубани, Мечев и младший Градов вдруг увидели под кручей в воде нанизанных на острые сучья старой почернелой карчи нескольких бандитов. Среди них оказался и полковник Набабов. Ноги его задраны кверху, голова доставала полуседыми жидкими косичками до воды. Обвисшие руки, казалось, пытались что-то поймать под стволом дерева. Мечев узнал его. Постояв немного, он сказал:
— За чем пришел, то и нашел.
На подступах к Новониколаевской развернулись кровопролитные сражения. Шифнер-Маркевич и Филимонов в сопровождении охранной сотни мчались на конях по дороге. Вблизи станицы они перешли на шаг. Филимонов, ритмично покачиваясь в седле, иногда оглядывался назад, в ту сторону, где шел бой и гремела канонада. В голове назойливо повторялась одна и та же гнетущая мысль: «Все кончено! Все прахом пошло… Прощай, вольная Кубань!»
Шифнер-Маркевич, внимательно оглядывая свою белую черкеску, украшенную серебряными газырями, с горестью заметил:
— Эк загрязнилась, испачкалась моя одежина!
— Белый цвет в армии непрактичный, — сказал Филимонов и, окинув взглядом свою черкеску, добавил: — Хотя и мою бордовую пора бы почистить, да уж не до того… Зинаиды Ивановны нет, беспокоиться о сменном белье и чистке верхнего платья некому.
— Хорошо, что она вовремя уехала в Крым, — добавил Шифнер-Маркевич.
— Да, конечно, — согласился Филимонов. — Супруга Улагая настояла.
Улицы станицы были запружены войсками, обозами, мобилизованными подводами. Шифнер-Маркевич и Филимонов с трудом пробирались к главному штабу сквозь гудящее, хаотическое скопище.
На одном из перекрестков они догнали Казановича, ехавшего на тачанке. Бородка его отросла непомерно, усы обвисли, растрепались.
— Вы с передовой? — спросил его Шифнер-Маркевич.
— Нет, — буркнул Казанович, нервно сбивая растопыренными пальцами дорожную пыль с рукава выгоревшей гимнастерки. — С дезертирами воевал. Только сейчас расстрелял сорок две шельмы.
— Это не поможет, — безнадежно махнул рукой Шифнер-Маркевич.
— Мда!.. — Казанович обернулся к Филимонову, пренебрежительно бросил: — Помнится мне, как вы кричали в Крыму: «Мои казаки, моя Кубань — наша надежная опора!» А на деле вместо опоры — огнедышащий вулкан! К вашему сведению, из сорока двух расстрелянных — двадцать восемь казаков!
— Уж не пытаетесь ли вы, господин генерал, вину за собственные промахи переложить на мою седую голову? — спросил Филимонов, сурово насупив брови и удерживая коня в поводу.
Казанович зло выдохнул:
— Если у меня и были какие промахи, то они всецело обусловлены вашими!
— Конечно, выигрыш вы всегда за собой запишете, а проигрыш постараетесь на другого свалить! — сказал Филимонов, отворачиваясь в сторону.
— Не спорьте, господа, — проговорил Шифнер-Маркевич примиряющим тоном.
Филимонов, резко развернув коня, направился в переулок, который выходил на дорогу в сторону Гривенской. За ним поскакала и охранная сотня. У хутора Лебеди он встретил Скакуна и Василия Рябоконя.
— С пополнением как? — спросил он, обращаясь к полковнику.
— Плохо, — Скакун отрицательно помотал головой. — Никого и арканом не затянешь.
— Да, дела, — невесело протянул Филимонов. — Устал я сильно. Где бы отдохнуть хоть полчасика?
— Ваше превосходительство, может, ко мне изволите? — предложил Рябоконь. — Тут совсем недалеко.
Двор Рябоконя у Ангелинского ерика обнесен высоким голубым частоколом. Дом, покрытый железом, обращен четырьмя окнами к выгону. К нему примыкала конюшня. Рядом с сараем, выходившим глухой стеной на улицу, стоял амбар. За двором к ерику — сад и огород.
Под сараем лежали рало[544] и шестигранный каменный каток, хранившиеся как реликвии, оставленные прадедом. На стене амбара висели цепы, деревянные грабли, коса с отвалом… Всё, вплоть до расположения предметов во дворе, сохранялось в том порядке, который был заведен много десятилетий назад. В саду росли яблони, груши, сливы, абрикосы, персики, смородина, малина, клубника… Вдоль дорожек ярко пестрели цветы. В саду и на огороде торчали пугала в лохмотьях.
Рябоконь, Филимонов и Скакун вместе с охранной сотней въехали во двор. На крыльцо вышел невысокий старик. Из-под его серой войлочной шляпы выбивались длинные пряди седых волос. Щурясь от слепящих лучей солнца, он приложил руку ко лбу, чтобы разглядеть, с кем прибыл сын.
— Принимай гостей, батько! — крикнул ему Рябоконь.
Старик снял шляпу, низко поклонился генералу:
— Здравия желаю, ваше превосходительство!
Старик пригласил гостей в самую просторную комнату и угостил всех холодной бражкой. Утолив жажду, Филимонов сел на стул у раскрытого окна. Скакун поместился за круглым столом, хозяин дома с сыном сели на деревянном диване. Старик взглянул на генерала, спросил:
— Будь ласка, скажить, ваше превосходительство, чим же кончится оця шеремиция?
— Уходить придется, Федор Саввич, — сказал Филимонов, разглядывая старинное оружие — запорожскую рушницу[545], кривую турецкую саблю и кинжал, украшенные золотой и серебряной вязью, висевшие на персидском ковре, прибитом к стене.
Старик сдвинул белые мохнатые брови, почесал затылок.
