Улагай положил руки на поручень, устремил глаза на берег, забитый его войсками, потом вдруг повернулся к генералам, бросил:
— Стыдно, господа, стыдно!
Генералы отдали честь, поспешно спустились по трапу на катер и направились к косе. К «Бугу» подошла моторная лодка, на которой прибыл Рябоконь. Улагай пригласил его к себе в каюту, сказал:
— Господин хорунжий, знаете, зачем я вызвал вас?
— Догадываюсь, ваше превосходительство.
— Как вы смотрите на то, чтобы остаться на Кубани до второго нашего прихода?
— Я — солдат русской армии. Если прикажете, ваше превосходительство, я готов выполнять любое ваше требование.
— Приказа мало. Тут нужен своего рода внутренний импульс, — сказал Улагай. — Та сила, которая двигала полковником Скакуном. К сожалению, его сердце катастрофически сдает.
— Ненависти к большевикам хватит у меня! — заявил Рябоконь.
— Значит, остаетесь?
— Остаюсь!
Улагай вручил Рябоконю заготовленные документы особоуполномоченного штаба генерала Врангеля, дающие ему право формировать партизанские отряды и руководить их действиями.
— А теперь отправляйтесь в Ачуев, — сказал Улагай. — Там вас ждет Сергей Борисович. Он уже подобрал группу казаков из двадцати семи человек, имеющих большой опыт ведения боевых действий в плавнях. Они полностью обеспечены оружием, боеприпасами и достаточным количеством продовольствия.
В ночь со второго на третье сентября хорунжий Рябоконь вместе со своей группой отплыл на пятнадцати байдах из Ачуева в сторону Темрюкского гирла[569] и в ту же ночь прибыл в район Щучьего лимана. Спрятав на одном из плавунов[570] сто винтовок и тридцать тысяч патронов, он с группой выехал в приморско-ахтарские плавни.
Близился вечер. Перевозка солдат с косы на корабли не прекращалась, а количество войск на берегу, казалось, не убывало. Улагай перебрался на катер «Кагул» и курсировал вдоль косы, наблюдал за погрузкой. Суда, имевшие небольшую осадку, подходили к песчаным отмелям, и солдаты брели к ним по грудь в воде. У основного причала останавливались более крупные пароходы. По распоряжению командующего было выделено две канонерки для несения комендантской службы. Установленные на них пулеметы держали под прицелом берег. И офицеры, и солдаты были предупреждены, что в случае нарушения установленного командующим порядка канонерки откроют огонь по группам нарушителей. Причал охранялся вооруженными до зубов офицерами. Они зорко следили за проходом, по которому двигались солдаты, шла погрузка на суда.
Передовые части красных были уже совсем близко. Их продвижение сдерживалось непроходимыми болотами, через которые пролегала единственная дорога на Ачуев. Белогвардейские пулеметчики, засев в камышах, осыпали каждую пядь[571] этой дороги градом пуль. Не менее ожесточенно красные артиллеристы обстреливали участок реки, где велась все еще не прекращавшаяся переправа. Но теперь вышли из строя все паромы, причалы, понтоны…
В гирле лимана Бойко[572] внезапно появились военные суда красных. Развернулись в боевой порядок и начали бить по косе и по судам, стоявшим на рейде перед Ачуевом. Улагай отдал приказ открыть ответный огонь из дальнобойных орудий.
Завязалась артиллерийская дуэль. Канонада над морем гудела до сумерек, и тишина наступила лишь после того, как стало невозможно вести прицельную стрельбу.
Отряд Ковтюха, 1-й Афипский полк и Ахтарский отряд взломали линию обороны буряковцев, сбили их с укрепленных позиций и овладели Черноерковским хутором[573]. При отступлении белогвардейцы взорвали мост через небольшую речушку Черный Ерик, чем на некоторое время задержали продвижение красных.
Надо было срочно восстанавливать переправу. Ковтюх посоветовался с хуторянами, как это сделать побыстрее, и те взялись навести за ночь наплавной мост на баркасах. На берегах ерика запылали костры, и работа закипела. Поднялся ветер. Он быстро нагонял черные тучи, шумел, метался по камышам… Сверкнула молния, озарив копошившихся у ерика людей, волнующийся камыш, и наконец хлынул крупный холодный дождь. Бойцы бросились под навесы, в хаты. Оставались на местах лишь дозорные да саперы, работавшие с хуторянами на ерике.
Сотня Левицкого расположилась в двух рыбосушильных сараях на северной окраине хутора. Невдалеке, под навесами, отдыхали бойцы из отряда Аншамахи.
Виктор сидел со своим ординарцем в сенцах халупы, отведенной под перевязочный пункт. За раскрытой дверью в тесной комнатушке, освещенной тремя сальными свечами, у тяжелораненых бойцов, лежавших на соломе, дежурили Соня и Марьяна. Тут же с подругами коротала ночь и Аминет. Слышались сдержанные стоны раненых. Сырой, душный воздух в халупе был пропитан смешанным запахом йода и заношенной, пропитанной потом одежды.
Ливень не унимался. Иссиня-белые молнии поминутно озаряли нахохлившийся хуторок. Раскаты грома походили на нестройные залпы крупнокалиберных орудий. При вспышках молний Виктор видел из сенец двор, превратившийся в лужу, и крытые камышом сараи, вокруг которых жались друг к другу кони.
Громко шлепая сапогами по луже, во двор вбежал Аншамаха, крикнул:
