— Левицкий!
— Я здесь, — откликнулся Виктор.
Аншамаха вошел в сенцы, отряхнул шляпу. Из-под расстегнутого брезентового плаща на его груди блеснул орден Красного Знамени, врученный ему за разведку, совершенную в стан Хвостикова, и добычу ценных штабных документов.
— Это самое… — заговорил он, — связной с Горького лимана прибыл. Баркасы уже там. Нам надо идти. Кстати, погода самая подходящая.
— Нужно доложить Ковтюху, — сказал Левицкий, накидывая на плечи плащ с капюшоном.
Вышли на улицу и под проливным дождем направились в глубь хутора.
Несмотря на позднее время, почти во всех хатах светились окошки тусклыми огнями. Внезапно в темноте показалась черная фигура, послышался оклик:
— Стой, кто идет?
Аншамаха узнал по голосу Вьюна, отозвался:
— Свои!
— Начальство тут? — спросил Левицкий.
— Тут, — ответил Вьюн.
В небольшой комнате на столе чадил каганец. Язычок пламени трепетал и, казалось, вот-вот погаснет. Из-за холщовой занавески на широкой русской печи выглядывали ребятишки. На кровати сидели старик и старуха. У стола перед осколком зеркала брился Ковтюх. На низенькой скамейке переобувался Фурманов.
— А, це вы, хлопцы? — обернувшись к вошедшим, протянул Ковтюх. — Ну, шо там чуты[574]?
— Можно выступать, Епифан Иович, — доложил Левицкий.
— Пять моторных баркасов и четыре шлюпки уже ждут нас на лимане, — поспешил добавить Аншамаха.
— Добре! — Ковтюх неторопливо вытер бритву о клочок газеты, сунул в футляр, поднялся. — Ну шо ж, як кажуть, с богом, хлопцы. Возьмить Сладкое гирло на такой замок, чтоб ни один буряковец не прорвался в Азовское море. А мы их с этой стороны шуганем.
— Дождь не помешает? — спросил Фурманов.
— Наоборот, на руку он нам, — сказал Аншамаха.
— Точно! — сказал Ковтюх. — Мы народ не сахарный, не растаем. Дуйте, хлопьята, благословляю!
Фурманов улыбнулся:
— Ты, Епифан Иович, как поп: «с богом», «благословляю».
— Ну и скупый же ты, Андреевич, — лукаво прищурился Ковтюх. — В попы меня произвел, когда мне по чину архиереем положено быть. — Он пожал руки Аншамахе и Левицкому. — Надеюсь на вас, хлопцы. Желаю удачи!
— Спасибо, товарищ командующий! — ответил Левицкий.
Пробираясь сквозь заросли, по узким тропам и лазам, раскисшим от дождя, конники в середине ночи прибыли к флотилии, укрытой за стеной камыша на берегу лимана. Казаки спешились и, передав лошадей коноводам[575], начали грузиться на баркасы.
Аминет, Соня и Марьяна разместились в небольшой каюте, зажгли плошку, сбросили с себя мокрые шуршащие плащи.
Послышался глухой стук мотора. За кормой забурлила вода. Баркас задрожал, качнулся и плавно отчалил от берега. За ним вереницей потянулась вся флотилия…
На носу головного судна в окружении бойцов стояли Левицкий и Аншамаха. Все зорко вглядывались во тьму. До Сладкого гирла оставалось не больше двадцати верст. Кто мог поручиться, что в плавнях нет вражеских разведчиков или скрытой засады?
Баркасы шли медленно, будто на ощупь, напоминая пластунов-разведчиков, пробирающихся под носом у противника.
Вот уже прошли первый и второй проливы, соединявшие части Горького лимана, разорванного болотами. За монотонным шумом дождя почти не было слышно плеска воды у гребных винтов, а частые раскаты грома почти скрывали стук моторов.
Уже всходила утренняя звезда, когда баркасы приблизились к проливу, ведущему в Сладкий лиман, на котором Буряк концентрировал основные силы отряда.
Левицкий дал команду глушить моторы. Головной баркас, сделав разворот, остановился у высоких камышей. За ним гуськом расположились остальные суда.
Началась высадка. Первым в лодку спустился Вьюн, обвешанный гранатами, с карабином в руке. Грудь его крест-накрест пересекали пулеметные ленты. За ним последовал Шмель. Они приняли от Лаврентия Левицкого и Аминет пулемет и осторожно поставили на носу лодки. Лаврентий ощупал внутренний карман: на месте ли Георгиевские кресты. Затем спрятал кисет за смушек шапки, чтобы, не дай бог, не подмочить табак.
— Ты шо там колдуешь, Лавруха? — спросил его один из казаков.
— В такую ночь только и колдовать, — отшутился Лаврентий. — Водяному гостинец готовлю, чтоб на дно меня не потянул.
Лодка заполнилась бойцами. Последним в нее спустился Виктор Левицкий. Гребцы взмахнули веслами, направились по проливу к косе, прилегавшей всей своей шестиверстной длиной к морю. Вскоре на баркасах остались лишь шкиперы, мотористы да несколько казаков для охраны флотилии.
Дождь утихал. Засада была устроена на берегу Сладкого гирла. Лаврентий залег в осоке рядом с небольшим бугорком, на котором Аминет установила свой пулемет.
— И тебе не боязно? — спросил ее Лаврентий.
— А чего бояться? — пожала плечами Аминет. — В астраханских песках я видела не такие страхи, и то ничего…
— Ни, ты, мабуть, все же по ошибке дивчиной родилась, — сказал Лаврентий и, помолчав, вздохнул: — Ох и снятся Гаврюхе кислицы.[576] Будет, бедолага, перед пулеметчицей по струнке ходить… Да, факт на лице.
