Десант в районе Ахтырка–Черноморская[580] (главные силы) разбит и загнан в болото и камыши на берегу моря… Десант на Таманском полуострове уничтожен, и полуостров совершенно очищен… Казачество, почувствовав нашу силу, ведет себя довольно прилично. Надежды Врангеля не оправдались… В общем, чувствуем себя крепко, гораздо крепче, чем до десанта.
Он хотел поставить под ней сегодняшнюю дату, но, подумав, решил датировать ее вчерашним числом (7 сентября, днем ухода десанта с Кубани), затем подписался и, так как на пароходе не было рации, чтобы послать телеграмму в Москву, спрятал ее в планшетку и вышел на палубу.
Соня и Марьяна дежурили в каюте, где лежали раненые. Аннушка Балышеева не уходила с палубы, как узнала о появлении Соловьева на пароходе. Она ждала, пока он освободится у командующего и поднимется наверх. Наконец Соловьев вышел на палубу и, увидев Аннушку, направился к ней. Она встретила его улыбкой, взяла за руки, спросила:
— Давно был у нас?
— Нет, — протянул Соловьев. — Навещаю почти каждый день.
— Как мама?
— С маленькой Любочкой не расстается.
— Плачет?
— На то она и мама.
— А папа?
Соловьев помолчал, потом ответил:
— Назар Борисович — мужественный человек…
Они прошли к флагштоку, уселись на сложенном канате, подставив лица встречному ветру… На шканцы поднялись Левандовский, Жебрак, Ковтюх и Фурманов. К ним обернулся Орджоникидзе, стоявший у борта, указал на бойцов, спросил:
— Епифан Иович, это ваши люди?
— Мои, Григорий Константинович, — ответил Ковтюх, не понимая смысла заданного вопроса.
— Почему же порядка нет? — Орджоникидзе лукаво подмигнул Жебраку и посмотрел на Фурманова.
— Ей-богу, не разумею, товарищ Серго, — просиял улыбкой Ковтюх.
— Где же песни? Где смех? Самый настоящий беспорядок, товарищ командующий! — Орджоникидзе окинул взглядом палубу, тряхнул черной шевелюрой и крикнул бойцам — Что приуныли, товарищи?
Красноармейцы зашевелились, лица повеселели, в глазах заблестели огоньки радости.
— Не приуныли, товарищ Серго, — донеслось в ответ. — Жара нас разморила после всей этой кутерьмы с Улагаем.
— Да, в боях действительно жарко было, — сказал Орджоникидзе, — а тут, на солнышке, истинная благодать! — И, помолчав, спросил: — А может, споем, товарищи?
— Дельное предложение!
— Правильно, товарищ Серго.
— Эй, запевалы! — раздались голоса.
Орджоникидзе поднял руку:
— Разрешите мне, товарищи? Я запевать буду.
По палубе прокатились дружные аплодисменты.
— Просим! Просим, товарищ Серго!
Орджоникидзе остановился у грот-мачты и, откашлявшись, запел громко, воодушевленно:
Смело, товарищи, в ногу!
Духом окрепнем в борьбе…
Ковтюх, как дирижер, взмахнул руками, и все бойцы слаженно подхватили вместе с ним:
В царство свободы дорогу
Грудью проложим себе…
На трап, ведущий к рулевой рубке, взбежал молодой командир взвода с тонкими черными усиками и курчавой шевелюрой.
— Ребята! — закричал он, обращаясь к бойцам. — Давайте попросим Соню, чтобы она спела нам что-нибудь.
Соня будто застыла на месте, ее щеки покрылись густым румянцем. А над палубой уже шумел вихрь рукоплесканий. Аплодировали все: и Орджоникидзе, и Левандовский, и даже шкипер, стоявший на мостике. Отовсюду наперебой летело:
— Сестрица, просим!
— Не робей, девушка!
— Давай про криниченьку[581]!
Соня растерянно оглянулась по сторонам. К ней подошел Жебрак, дотронулся до плеча.
— Ну, чего ты смутилась? Здесь же все свои! Спой.
— Боязно, Николай Николаевич, — шепнула Соня. — Людей много.
Взводный уже стоял с гармошкой в руках на площадке у рубки и, подзывая Соню к себе, говорил:
— Сюда, сюда, сестрица!
Соня поднялась на площадку, повела глазами вокруг, как бы спрашивая взглядом: «Что же спеть вам?» Все притихли, ждали. И Соне вдруг пришел на ум вечер, когда она сидела с Виктором на берегу Кубани. В черной воде купался месяц. Тихо шелестели вербы. Где-то за рекой, в долине, пели девчата какую-то песню. Соня вспомнила об этом и, кивнув головой, сказала взводному:
— А мы споем про любимую нашу Родину.
— Есть про Родину! — согласился взводный.
Он растянул мехи гармони. Соня выпрямилась и, взяв ноту, запела:
Вижу чудное приволье,
Вижу нивы и поля —
Это русское раздолье,
Это Родина моя.
В песню она вкладывала всю свою душу. Ее голос — высокий, звенящий — таял серебристой струей над быстрыми волнами Протоки, над бескрайними камышами, отзывался в позолоченных солнцем плавнях. Бойцы, казалось, не дышали. Песня наполняла их сердца нежным, ласковым теплом.
Соня потупила глаза, голос ее замер. Орджоникидзе шепнул Жебраку:
— Настоящий талант!.. В консерваторию просится!
