Веселость вмиг слетела с лица Вьюна. Он понял, что Корягину сейчас не до него, резко осадил коня и, пропустив машину, долго растерянно смотрел ей вслед.
Прошла ночь.
На рассвете Орджоникидзе и Левандовский еще раз провели смотр боевой готовности войск, занимавших позиции вдоль опушки общественного леса.
Почти всю ночь Лаврентий Левицкий провел с сыном на бугре, с гневом и болью глядя на огненные языки пожаров, полыхавших над Краснодольской. Утром станица скрылась за пеленой густого дыма. Лаврентий тщетно пытался разглядеть в бинокль дома и улицы.
— Все спалят, гады, — сказал он, горестно качая головой. — Батьку убили, теперь и хаты родной не найдешь.
На бугор к Левицким поднялись Петька Зуев, Аншамаха и Шмель.
— Не горюйте, Лаврентий Никифорович. — Зуев лихо сбил фуражку на затылок… — Скоро будете дома. Смотрите, атамана не упустите. Говорят, это он у вас в станице первая сволочь и поджигатель.
— Что сволочь, то верно, — поддакнул Виктор. — Такого ката поискать!
— Ничего, будет катюге по заслугам, — вставил Шмель. — Только бы удрать не успел.
Аншамаха окинул взглядом широкое поле, бугристое, пересеченное оврагами.
— Здесь, это самое… гнались за мной и Перевертайлом хвостиковцы. Хорошую лошадь запалил[586] я тогда…
Петька Зуев указал на всадников, быстро приближавшихся к бугру.
— Начальство едет.
Орджоникидзе и Левандовский остановили коней у перекрестка дорог. К ним подъехали Воронов, Демус, Жебрак и Корягин. На груди Воронова сверкал орден, полученный за взятие Приморско-Ахтарской.
Увидев Корягина, Лаврентий растерянно оглянулся по сторонам, как бы выискивая место, куда спрятаться, но тут Корягин заметил его, воскликнул удивленно:
— Кого я вижу! Неужто ты, Никифорович?
Лаврентий спустился к нему с бугра.
— Я, Петр Владиславович. Ей-богу, я! Не ожидали, что вернусь?
— Наоборот, ждал, верил! — Корягин сжал его руку. — Ну, здравствуй, Лаврентий Никифорович. Будем вместе Краснодольскую освобождать.
— Спасибо, что не попрекаете прошлым, — промолвил растроганно Лаврентий.
— До встречи в станице! — попрощался Корягин.
Командующий и Орджоникидзе остались довольны смотром. Тут же, под бугром, на коротком совещании приняли решение атаковать Краснодольскую на рассвете следующего дня.
— А теперь, товарищи, разрешите расстаться с вами, — сказал в заключение Орджоникидзе. — Еду на Терек! — Он вырвал из блокнота листок, протянул Левандовскому. — Попрошу вас, Михаил Карлович, сегодня же отправить эту радиограмму в Москву.
Левандовский пробежал ее глазами. В телеграмме сообщалось:
10 сентября 1920 г.
Москва. Кремль. Ленину
Ни одного солдата из десанта Врангеля на Кубани нет. Банды генерала Хвостикова и Крыжановского частью истреблены, частью прижаты к горам. Операция еще не закончена. У нас безусловно превосходство людских и технических сил, но сильно затрудняют операцию условия горной войны. Сегодня выезжаю на Терек для проведения ряда народных съездов горцев.
— Надеюсь, Михаил Карлович, что мы сможем в ближайшее время доложить Владимиру Ильичу о полной ликвидации банд Хвостикова, не так ли? — спросил Орджоникидзе.
— Будет так, и только так! — заверил его Левандовский.
В штабе хвостиковской армии, разместившемся в монастыре, на военный совет собрались генералы и офицеры. Хвостиков сообщил им о «печальной участи» десантов на побережьях Азовского и Черного морей, о концентрации частей Красной Армии под Кавказской.
— Таким образом, над нами нависла смертельная угроза, господа, — сказал он в заключение. — Поэтому я принял решение отвести армию в Тебердинское ущелье и через Клухорский перевал[587] уйти в Грузию. Уходить надо немедленно, сегодня же. — Он остановил взгляд на Бородуле. — На вас, господин есаул, я возлагаю ответственность за организацию отхода наших частей из Краснодольской.
— Слушаюсь, ваше превосходительство! — козырнул Бородуля.
Матяш с потупленной головой сидел рядом с Гусочкой. Он готов был броситься на генерала, которого считал прямым виновником разгрома врангелевских десантов на Кубани.
Хвостиков обернулся к нему:
— А вы, господин хорунжии, с подъесаулом Минаковым и корнетом Джентемировым будете прикрывать отступление из станицы.
Матяш медленно поднялся. Черная ненависть разъедала ему душу, мутила разум. Сверкнув исподлобья глазами, он сухо выдавил:
— Слушаюсь!
Гусочка хотел что-то сказать, но Хвостиков не дал ему рта раскрыть, ткнув в его сторону пальцем:
— А ты, атаман, постарайся выжечь все большевистские гнезда в Краснодольской.
Гусочка подхватился с дивана, выпалил:
— Будет сделано, господин енерал-майер!
В приемную игуменьи, где шел совет, заглянул Валерьян, перекрестился и доложил с порога:
