5-й казачий эскадрон Виктора Левицкого получил задание встретить врага на вершине хребта. Вел эскадрон туда Шкрумов. Всего на несколько минут он опередил хвостиковцев, двигавшихся вверх по западному склону горы. Эскадрон залег за камнями в трещинах, открыл частую пальбу по неприятелю. Хвостиковцы вынуждены были перейти к обороне.
Виктор подполз к Шкрумову.
— Иван Степанович, а что, если заложить под эту скалу пироксилиновые шашки? Ведь она висит прямо над цепью врага.
— И то верно! — согласился Шкрумов.
Врывчатка была заложена в расщелины. Виктор приказал своим бойцам отходить. Хвостиковцы приняли их маневр за отступление, поднялись во весь рост и с криком «ура» полезли вверх. Раздался оглушительный взрыв. Скала оторвалась и, рухнув вниз, дробясь на огромные глыбы, загромыхала по склону горы, сметая все на своем пути.
Южный склон горы был очищен от противника. Не потеряв ни одного бойца из своего эскадрона, Виктор двинулся в ущелье, чтобы зайти врагу в тыл. Это ему удалось. Хвостиковцы наткнулись на засаду и попятились к Кардоникской. Здесь они заняли горы и ущелья и начали отчаянно огрызаться.
Воронов доложил командующему о создавшемся положении.
— Ну что ж, надо перегруппировать силы, — распорядился Левандовский. — Перед новой атакой следует обработать позиции противника массированным артиллерийским огнем!
Передышка продолжалась около двух часов.
И снова красные приготовились к атаке. 12-й кавалерийской дивизии было поручено наступать на район Клухори[662] на позиции противника с юго-востока.
Резервные полки 3-й Отдельной казачьей кавбригады залегли в ущелье под Кардоникской.
Сгруппировав кавалерию на флангах, Воронов открыл по селу сильный артиллерийский огонь. Над объятыми пламенем домами заклубился черный дым. Враг молчал. Казалось, в селе уже никого не было. Но как только началась атака, хвостиковцы встретили ее ожесточенной пальбой.
Цепи красных залегли, начали отстреливаться из пулеметов и винтовок. Эта огневая дуэль продолжалась больше часа.
Лаврентий, хорошо помня пословицу: «Сам не окопаешься — пуля закопает», зарылся в землю, положил перед головой камень покрупнее и, выглядывая из-за него, палил по хвостиковцам из карабина.
12-я кавалерийская дивизия пошла в обход села. Когда она внезапно появилась из-за ближайшей горы, хвостиковцы вначале растерялись, но быстро сумели перестроить боевой порядок и встретили дивизию огнем.
Комдив приказал одному полку остановиться и сбатовать лошадей. Бойцы устремились вверх по косогору, скрытому от наблюдения противника. Враг усилил стрельбу. Тем временем комдив с остальными частями бросился неприятелю во фланг. Хвостиковцы смешались.
Это заметил Воронов и скомандовал бойцам:
— Впе-е-ред!
Одна за другой цепи красноармейцев подхватились с земли и короткими перебежками устремились вперед. Одновременно по селу ударили пушки. Хвостиковцы выскочили на дорогу, побежали в сторону Кардоникской.
— Коня! — крикнул Воронов ординарцу и, взлетев на скакуна, махнул плетью всадникам, которые находились в укрытии: — Шашки к бою! За мной!
С белогвардейцами в селе было покончено в несколько минут, и вороновцы бросились на помощь полку 12-й кавалерийской дивизии, который вел рукопашный бой на склоне горы.
Лаврентий заметил, как пятерка дюжих казаков начала теснить Виктора и Вьюна к обрыву.
— Держись, сынку!
Он навалился на казаков сзади, сбил прикладом сразу двоих. Виктор и Вьюн быстро справились с остальными.
Хвостиковцы уходили по правому берегу реки Аксаут к Кардоникской — своему основному логову.
Белогвардейцы опомнились лишь под Зеленчукской, где их ждала заранее укрепленная линия.
Солнце уже закатилось, в горах быстро сгущались сумерки.
Вся станица, забитая войском и обозами, гудела, как растревоженное осиное гнездо.
На обширной церковной площади, вдоль пенистой реки, разделявшей Зеленчукскую надвое[663], стояли лучшие кавалерийские и пехотные части Хвостикова. Над ними на ветру полоскались малиновые знамена, подшитые черной бахромой. На полотнищах этих знамен были изображены волчьи хвосты.
Хвостиков только что прибыл с передовой. В отведенной ему комнате поповского дома он снял с себя оружие, черкеску и при свете настольной лампы долго рассматривал полевую карту, затем нервно, подпрыгивающей походкой зашагал взад-вперед по ковровой дорожке. Тень его металась по стенам, по иконам, как черный призрак. Изредка он подходил к окну, прислушивался к стрельбе.
Стенные часы мелодично пробили восемь раз. Хвостикову подали ужин, но ему не хотелось есть. На душе было неспокойно.
В комнату вбежал Дауд, доложил:
— Господин генерал-майор! Твоя катыны приехал. Там, на двора!
— Ты что мелешь? — уставился на него Хвостиков.
— Да, да! — закивал, улыбаясь, Дауд. — Твоя Нина приехал.
Хвостиков выскочил из-за стола и тут увидел на пороге жену, за которой стояли с тяжелыми чемоданами Лука и Баксанук.
Нина Гавриловна вошла в комнату.
— Ну, здравствуй, Алеша!
Хвостиков поднял руки и радостно закричал:
