Карабашев все дальше уходил в глубь леса, к скалистым отрогам Канделяпляр. Обессиленный, он наконец добрался до узкой звериной тропы, тянувшейся вдоль отвесной скалы над пропастью. И здесь, на тропе, ему попался навстречу бурый пестун[655]. Карабашев, чтобы не сорваться в пропасть, левой рукой ухватился за ветви куста, торчавшего из расщелины скалы, а правой, с кинжалом, оперся о камень. Медведь сел на задние лапы и уставился на человека. Стоило Карабашеву чуть пошевелиться, как медвежонок оскаливал острые клыки, готовый броситься на него. Потянулись долгие минуты. Руки и ноги Карабашева немели от неудобного положения, но он старался висеть совсем неподвижно. Шерсть на звере постепенно опускалась. Наконец медвежонок осторожно поднял лапу, начал опускать ее на камень, где лежала рука Карабашева, но, видимо не совсем уверенный в том, что противник не тронет его, сразу же отдернул лапу назад. Прошло еще несколько минут. Видя, что на него не собираются нападать, медвежонок набрался смелости, поставил сперва одну, затем другую лапу на камень и, все так же не спуская глаз с Карабашева, стал продвигаться вперед. Вот они поравнялись. Медвежонок судорожно повернул голову, рявкнул почти в лицо Карабашева, затем легко прыгнул на следующий камень и уже без оглядки побежал в лес.
Карабашев направился по тропе дальше.
В ущелье, по которому пролегала старая военная дорога, путь ему преградили три всадника, неожиданно появившиеся из-за скалы. Они отобрали у него кинжал и, не спрашивая, кто он и зачем в горах, обшарили его карманы, затем приказали следовать за ними.
Карабашева привели на берег реки Джингирик[656], где стояло несколько шалашей. Под деревьями возле оседланных коней располагались вооруженные горцы — все в пестрой, оборванной одежде. Они тотчас же окружили дозорных и пленника. Посыпались вопросы:
— Что это за птица?
— Откуда?
— Эй, вы! Расступитесь, дайте дорогу! Кто и куда идет он — мы не знаем.
Карабашева повели к одному из шалашей.
Предводитель отряда в нательной рубашке и сапогах лежал на душистом сене. Карабашев сразу узнал в нем своего давнишнего товарища Шагоиба Хубиева. Тот вскочил на ноги и, не веря своим глазам, воскликнул обрадованно:
— Ты ли это, Аскерби? Друг мой!
Они обнялись, как братья.
— Как ты попал сюда? — спросил Хубиев, вглядываясь в лицо друга. — Кто тебя избил? Уж не мои ли разбойники?
— Нет, твои люди не тронули меня, — ответил Карабашев. — Это следы княжеской «ласки». — И он рассказал, что произошло с ним в усадьбе.
Хубиев гневно потряс кулаком.
— О, я доберусь до Крым-Шамхаловых и Дудова. Доберусь! Я знаю, они хотели убить тебя на танцах, погубили Taгo.
— Ты все знаешь? — удивился Карабашев.
В шалаш вошла Фердаус.
— Салям алейкум, Аскерби!
— Не удивляйся, друг, — заметил Хубиев. — Прошлой ночью мои дозорные встретили Фердаус в горах, когда она искала меня. И да будет тебе известно, что отныне — это моя жена.
— А моя Фатима…
Хубиев положил руку на плечо друга.
— Не унывай, Аскерби, не сегодня-завтра мы побываем в гостях у князя. Надо расквитаться с ним за Таго.
Рано утром Хвостиков с Баксануком и Даудом выехали на автомобиле за своими сокровищами в Кардоник. В полдень он уже был в Спасо-Преображенском монастыре с адъютантом Бабулой Кочкаровым, который охранял золото.
— Уже привезли? — удивилась игуменья, увидев Хвостикова на пороге своего дома.
— Озолочу вас, мать Раиса, — ответил генерал. — Сейчас главное — хранилище хорошее найти.
— Есть у меня такое место, есть, — заверила игуменья. — Куда уж надежнее!
Автомобиль подъехал к храму святого апостола Андрея. Вместе с генералом игуменья спустилась в усыпальницу, находившуюся глубоко под храмом, отперла железную дверь и зажгла лампадку у образов. Вдоль каменных стен стояло несколько высоких гробов, окованных железом. Посредине усыпальницы на столе, покрытом черной скатертью, лежали евангелие и псалтырь.
Хвостиков окинул взглядом гробницу, спросил:
— Тут еще подземелье есть? Я имею в виду тайник…
— Вот они, тайники, — указала игуменья на гробы. — Пустые они: в них и спрячем золото.
— Мудрая голова у вас, матушка! — улыбнулся Хвостиков. — Местечко действительно подходящее.
С помощью Кочкарова он перенес сокровища в усыпальницу. Поставил на тюках свою фамилию и уложил их в гробы. Тяжелые крышки захлопнулись, и мать Раиса заперла их на замки.
— Ну, вот и все! — перекрестилась она. — Как зеницу ока буду беречь твое добро, Алексей Иванович.
Хвостиков попросил игуменью и Кочкарова оставить его на несколько минут в усыпальнице одного и, когда они вышли, опустился на колени перед иконой Георгия Победоносца, начал торопливо читать молитву:
— Святой, славный и всехвальный великомучениче Георгие! Перед иконою твоею святою молим тя, святый победоносче, разруши силы восстающих врагов, да постыдятся и посрамятся, и дерзость их да сокрушится, и да увидят, яко мы имеем божественную помощь.
