Они помолчали.
Мимо проехал мальчишка на облупленном скейтборде. Мальчишка с таким старанием отталкивался ногой, словно помогал вращению Земли.
Надин внимательно оглядела Наполеона:
– Всё время в этом пиджаке. Не жарко тебе?
– «Всё время»… Ты меня второй раз видишь, – ответил Ванька и отодвинулся.
– Да я тебя десять раз уже видела! С балкона и в магазине еще. Ты в кассу стоять не стал, корзинку бросил и ушел.
– А чего не подошла? – Ваня снова чуть придвинулся к девчонке.
– Повода не было, – сказала Надин.
– А сейчас есть?
– Сейчас есть. – Девчонка пощупала ткань его пиджака. – Колючий какой. Винтаж?
– Это прадеда моего, – неохотно отозвался Ванька и скрестил руки на груди, будто бы девчонка могла разглядеть сквозь толстое сукно пришитую изнутри метку.
– Ничего так, – одобрила Надин. – Ты во вторую ходишь? На Мещерской?
Наполеон кивнул.
Девчонка пригладила волосы на висках:
– А меня в третью запихнули. Рядом с цирком. Тоска! – И добавила: – Я из Москвы вообще-то.
– Поздравляю, – ответил Ванька и, чтобы не развивать тему, нагнулся и начал перешнуровывать кроссовку.
Он не хотел говорить девчонке, что и его, как багаж, перевезли сюда из Москвы. Ведь придется рассказывать о том, где жил, куда ходил, с кем дружил, чем занимался. А рассказывать было не о чем. Москва Наполеона была крошечной. Почти вся она помещалась в их тихом переулке, длилась до бульвара и вреза́лась в глухие стены новостроек. Ванькин город был наземным. В подземке он однажды потерял сознание и едва не упал на рельсы. После этого мать спускаться в метро ему не разрешала.
Их Москва всегда была с приставкой «слишком». Слишком людно, слишком громко, слишком ярко, слишком душно. Мать боялась, что это «слишком» могло ухватиться за что-то в Ванькиной голове и снова вызвать приступ. Хотя она никогда не спрашивала, как глубоко он спускался в своем собственном, внутреннем городе. Не спрашивала, есть ли в этом скрытом ото всех городе свет, хватает ли там чистого воздуха, зеленых деревьев, уютно ли там живется, гуляется, думается…
Девчонка, казалось, угадала его настроение и предложила:
– Может, еще по одному? Мелочь есть? Мне на ваксу для усов надо оставить.
Размешивая палочкой пломбир в бумажных стаканчиках, они дошли до конца сквера, свернули на широкий Глинный проспект и на голубиной площади-пятачке снова уселись на лавочку.
Надин о чем-то болтала, заставляла Наполеона отбивать шариком по ракетке, хохотала, называла его «Великий мастер Понг», показывая на прохожих, придумывала им нелепые имена и говорила за них разными голосами.
Ванька пожимал плечами и сдержанно улыбался. Он смотрел на девчонку. На то, как она смеется, отчего на ее правой щеке появляются сразу две ямочки. На то, как она поднимает голову вслед за взлетевшим увальнем-голубем и на ее шее двигается красный шнурок, уходящий в вырез мешковатой белой футболки. На то, как она снимает со своих пальцев колечки, кладет их в карман, потом снова достает и надевает.
С высокой звонницы монастыря важно прогудел колокол. К его гордому басу присоединились тонкоголосые колокольца. Их многозвучная песня рассы́палась, опустилась почти до самой земли и, как стая ласточек, взлетела в небо. Колокольный звон перекликался с чем-то неслышным, тайным, и это тайное тоже обретало голос.
Девчонка слушала, прикрыв глаза, и слегка покачивала головой.
Песня колоколов смолкла, но в воздухе еще долго кружилась серебряная пыльца.
– Здо́рово! – выдохнула Надин.
– У вас что в Москве, не звонят? – спросил ее Ванька.
– Да там их как-то не слышно, – ответила девчонка, нанизала свои колечки и встала с лавки. – Пойдем, а? Ужасно есть хочется.
Небо было еще светлым, но вокруг площади уже ожили желтые фонари, разгораясь медленно, будто просыпаясь. Подъехал человек на скрипучем велосипеде, вынул из сумки афишу концерта и налепил на забор. Лохматый дирижер во фраке недовольно сморщился от клея.
По дороге домой Надин молчала. И только на своем четвертом этаже, открыв дверцу злополучного шкафа, она помедлила и сказала:
– В шахматы меня научишь?
Наполеону вдруг стало жарко. Он посмотрел себе под ноги и ответил:
– Попробую.
Двери закрылись. Он услышал, как девчонка крикнула:
– Мам, ты ела? Я же тебе на плите всё оставила!
Ванька еще немного постоял на лестничной клетке, прислушиваясь к звукам из странной четырнадцатой квартиры. Он улыбался. Ведь даже если эта девчонка никогда к нему больше не подойдет, можно будет расхрабриться и, встретив ее, бросить небрежно: «Ты вроде в шахматы хотела научиться. Передумала?»
Но ни через неделю, ни через две девчонка не появилась. Шкаф исчез, и двери квартиры номер четырнадцать стали такими же, как и все остальные на площадке. Спускаясь во двор, Ваня пару раз подносил палец к их звонку, но нажать не решался. Не хотел навязываться, да и не верилось, что девчонка о нем помнит.
В город прокралась осень. Раньше всех по утрам теперь просыпались холодные туманы и плыли в полудреме, скрывали дома, реку и купола храмов. Деревья тревожно шумели от северного ветра, и в городском парке остановили колесо обозрения.
