У главных ворот монастыря высаживался десант туристов. Скученные японцы в павлопосадских платках шли гуськом за громогласным гидом. Ваня заметил, что четверо из них, снимая «зеркалками» надвратную церковь, выстроились как во французской защите[28]: пара белых пешек рядом на горизонтали, пара черных – на диагонали.
Наполеон пошел вслед за группой, чтобы узнать, смогут ли они развить слона и не прошляпить гамбит. Но гид собрал отбившихся и завел в музей кремля. Ваня побродил по монастырскому двору, прошелся вдоль келейных корпусов, послушал звуки трапезной и присел на спиленный дубовый ствол возле закрытой часовни.
Каменная стена высокой звонницы с островками штукатурки казалась картой неизведанных земель. И плакучие ветви ивы выглядели грифельной штриховкой нового архипелага.
Ваня огляделся, скучая, и заметил на кирпичной стене часовни истертую фреску. От лика остался лишь о́христый а́брис на бледно-лазоревом фоне.
Вдруг стало совсем тихо.
Между монастырскими постройками пополз, стелясь к земле, прозрачный дым. Спорхнули с хлебного места воробьи-беспризорники, замолчали голоса туристов, и даже ива перестала поводить своими длинными волосами.
Ванька нервно потер лоб, прислушиваясь к себе. Но сердце билось ровно, предметы оставались на своих местах, и запах был обычным: горький, хрусткий запах поздней осени.
Ваня тряхнул головой и тихо сказал:
– Параноик ты, брат.
Он хмыкнул и увидел, как по дымной дорожке, словно паря́ в воздухе, к нему приближается черный монах.
Монах подошел и спросил, показывая на спиленный ствол:
– Позволишь присесть?
Ваня не двигался и даже не моргал.
Инок в черной рясе размашисто и прочно сел на дубовый спил и крякнул от наслаждения, будто долгие дни был в пути.
Ванька ждал.
Батюшка похлопал ладонью по грубой дубовой коре, потом потянулся и провел рукой по гибким ивовым веткам.
– Да-а… – произнес он нараспев мягким баритоном. – «Осенний лес заволосател…» Да-а… «В нем тень, и сон, и тишина…» Что ж там дальше? – Он обращался к иве, будто она знала продолжение. – Кажется: «И солнце, по тропа́м осенним в него входя на склоне дня, кругом косится с опасеньем, не скрыта ли в нем западня»[29]. Так? – Батюшка посмотрел на Ваню.
Ванька суетливо, выворачивая наизнанку, снял пиджак и положил его между собой и черным монахом. Монах с присвистом вдохнул и шумно выдохнул.
– А погода какая нынче славная! Чудеса! – сказал он радостно и улыбнулся в свою короткую бороду.
Ивовые ветви качнулись в ответ.
Монах по-ученически положил руки на колени и сидел, прикрыв глаза. Из-под подола рясы были видны его старые, изношенные башмаки. Правым, более прохудившимся, монах отбивал ему одному слышимый ритм.
Вид прорехи на монашеском башмаке успокоил Ваню. Он посмотрел на монаха в открытую, увидел его гладкий лоб, глубокие морщины на щеках и внезапно разозлился. Ване захотелось сказать ему что-нибудь колкое, обидеть его. За то, что он пугал его безумием, а теперь сидит как ни в чем не бывало, читает стихи и дышит ноябрьским воздухом. Хорошо, пускай не он, но кто-то очень похожий.
– Можно вас спросить? – Голос прозвучал ломко.
– Конечно. – Башмак монаха остановился и повернулся к Ване.
Ванька, волнуясь, обхватил себя руками:
– А правда, что такие, как вы, сжигали людей с эпилепсией?
Монах прикоснулся к своему простому кресту и, всё так же улыбаясь, спросил:
– Кто ж это «такие, как мы», позволь узнать?
– Те, которые в Бога верят.
Монах кивнул, серьезно, как в беседе с детьми о Вселенной.
– Те, кто сжигали людей или книги, не в Бога верили, Ваня. А в то, что они выше Бога. И лучше Его обо всем знают.
– Откуда вы… – оторопел Ванька. И, догадавшись, отругал себя: «Ты бы еще под нос ему свою метку сунул!»
Монах взял пиджак, легонько встряхнул и протянул Ване.
– Люди с тяжелой болезнью, бывает, и сами себя сжигают. Ненавистью сжигают, унынием, злостью на себя, на других, на Бога. Спрашивают меня: «Батюшка, за что мне это, почему так?»
– И что вы им говорите?
– Ответ тут один: я не знаю. Есть такие вопросы, Ваня, которые лучше самому Богу задать. И он ответит. Телеграмму с небес, конечно, не пришлет. Но ответ этот ты обязательно узнаешь.
– А я в Бога не верю! – задрав подбородок, сказал Иван.
– Что ж, – снова улыбнулся монах, – воля твоя. Но Его отношения к тебе это не меняет. «Ибо Сам сказал: не оставлю тебя и не покину тебя». – Он поднялся и показался очень высоким. – Ну, Лучников Иван, будь здоров. И храни тебя Господь!
Монах перекрестил Ваню и, весело размахивая руками, пошел по дорожке. У трапезной он подобрал полы своей черной рясы и со смаком, по-мальчишечьи, отфутболил бродячий камешек.
Ваня привстал, чтобы посмотреть, как далеко отлетел камень, а когда оглянулся, черный монах уже исчез.
И сразу же двор запрудили туристы, им под ноги бросились воробьи, чирикая: «Дяденька, хлебцем угостите!» – гид забубнил, показывая на фреску с проступившим ликом.
Иван вышел из ворот монастыря и заторопился на площадь. Но чем ближе он подходил, тем яснее становилось то, что никто его там не ждет.
