– Надо держаться, Георгий Захарович, – развел руками Латыпов, – другого сказать не могу. Недалеко, возле болота Гладкое, есть неплохая поляна, высланные бойцы Тарасова уже выложили там сигнальные огни. Надеюсь, штаб фронта пришлет немного продуктов и медикаментов. Да и боеприпасы не мешало бы пополнить, истощились за последние деньки.
– Что дальше? – деловито спросил Гринев, оглядывая офицеров. – Ведь не просто так пожаловали.
– Согласно приказу, твоя бригада должна атаковать Игожево, – ответил за всех майор Решетняк. – После этого можешь выходить за линию фронта.
– Легко сказать, – пробурчал комбриг, – у меня люди еле на ногах стоят.
– Это война, Гриша, – Латыпов сочувственно похлопал Гринева по плечу, – всем сейчас нелегко.
– Игожево берем сегодня ночью, 24 марта, – повторил Решетняк, вытаскивая карту. Разложив, принялся объяснять маршруты подхода к деревне и план нападения.
– Не торопитесь. – Новый начальник штаба майор Брушко делал пометки, положив свой лист карты на планшет.
Согласно плану, третий батальон должен был ударить по деревне с севера. Его девятой роте предписывалось перекрыть дорогу из Демянска, чтобы не допустить подхода немецких подкреплений. Остальные подразделения бригады будут атаковать с востока и запада. Командовать операцией назначили капитана Пустовгара, которому также озвучили сигнал к началу: две красные ракеты.
– Соседи поддержат? – Брушко вопросительно взглянул на Решетняка.
– Косвенно. Тарасов готовит атаку на гарнизоны в соседних деревнях Старое Тарасово и Меглино. А пока ему приказано не пускать в Игожево подкрепление и обозы, идущие туда с юга.
– Отправь бойцов для разведки, – прощаясь, Латыпов пожал комбригу руку, – а как стемнеет, пусть протопчут лыжню к деревне.
Ночью, выйдя на исходные позиции, десантники замерли в ожидании приказа комбата. Тот заметно нервничал, то и дело поглядывая на часы. Близилась полночь, а ночная тьма всё еще не была потревожена взлетевшими ракетами.
– Да что у них там такое? – раздраженно буркнул Пустовгар, обращаясь к своему начальнику штаба капитану Морозову, в очередной раз посветив фонариком на циферблат.
– Уснули? – развел руками тот.
Не дождавшись установленного сигнала, Федор Ермолаевич решил действовать. По его команде плотной группой бойцы, пригнувшись, пошли на штурм деревни. Растекшись по деревенским улицам, десантники, сбросив лыжи, рвались к избам, в которых закрепились враги. Немцы, в свою очередь, отчаянно сопротивлялись, не желая сдаваться. И снова огонь, крики, взрывы заполонили всё вокруг на радость старухе-смерти. Продвигаясь по узким деревенским улицам, бойцы Пустовгара старались прижиматься к стенам строений, чтобы не попасть под вражеские пули. Саперам удалось поджечь термитными гранатами несколько изб, и они, полыхая сухими бревнами, ярко освещали место сражения.
– Дави их, гадов! Вперед и только вперед! – матерился Пустовгар, перебегая от одного подразделения к другому.
Постепенно его бойцы, втянувшись в деревню, блокировали почти все дома, из которых велся огонь, заставляя гитлеровцев отступать в западную часть деревни. И в это время произошло то, чего никто не ожидал.
Стремительным броском, разбросав девятую роту по обе стороны дороги, со стороны Демянска к немцам подоспело подкрепление. Выскочившие из автомашин гитлеровцы тут же перекрыли восточную часть Игожево. Батальон десантников оказался между молотом и наковальней.
Иван, тяжело дыша от жаркого боя, вытер пот со лба и осмотрелся. В зареве пожарищ он увидел страшную картину. Всюду – около домов, на улицах, во дворах – лежали убитые. Стон раненых заглушался разрывами гранат и сухим треском автоматных очередей.
Видя бесполезность дальнейших действий, Пустовгар приказал пустить белую ракету – сигнал к отступлению. Однако выход на восток был плотно заблокирован, и десантники, не в силах пробиться через немецкие порядки, продолжали умирать, сражаясь до последнего.
Переваливаясь через забор, Иван ощутил, как что-то сильно ударило по ногам. Упав на снег, он сгоряча попытался подняться, но снова рухнул, зарычав от боли.
«Ранен!» – страшная мысль пронеслась в голове. Снизу, чуть выше голени, появилось ощущение тепла, это кровь, выливаясь из раны, грела кожу.
Не обращая внимания на тянущиеся сзади красные полосы, Иван в горячке принялся ползти в сторону маячившего впереди леса. Вокруг продолжался бой, бойцы метались в попытке вырваться, падали, хрипели в красно-черном снегу…
Добравшись до деревьев, обессиленный от усталости и боли, Иван, отдышавшись, разорвал зубами упаковку бинта и, постанывая, принялся стаскивать валенки. Кровь, замерзая на ногах, больше не грела. Наоборот, словно иголкой, колола кожу. И лишь из небольших рваных пулевых отверстий всё еще пробивалась наружу, пульсируя.
Перемотав раны, Иван откинулся на спину, глядя в черное небо. Бой затихал, скатившись до редких выстрелов. Это победители добивали раненых побежденных. Жалость на войне – редкое явление, сродни чуду. Любое проявление человечности скорее рассматривалось как слабость и малодушие, особенно в период жестоких сражений.
