Джеймс лежал в постели и читал книгу под ярким светом настольной лампы, от которой резало слипавшиеся глаза. Тишина в доме была упоительной и, он не ждал возвращения друзей ещё ближайшие несколько дней. В особенности Дункана, вместе с которым в город должна была вернуться и Фрея, к встрече с которой он не был готов. Джеймс никогда прежде не проводил столько времени в одиночестве, коротая длинные ночи и короткие зимние дни в компании самого себя, что ему даже нравилось, покуда уедененность стала необходимой, как никогда прежде.
Оставаться в Лондоне не было смысла. Мать как будто сошла с ума. Едва узнала, что установленная между ней и мистером Каннингемом договоренность больше не была в силе, то оказалась вне себя от злости. Проклинала сына, оставаясь весьма красноречивой в выражениях, что шло в разнобой с образом кроткой молчаливой дамы, который она приняла на себя после замужества. Джеймс не боялся отвечать, отбивая нападки, как будто это ему ничего не стоило. Особенно смелым оказывался, когда слова матери задевали имя Фреи. В противоречие задетому гордостью разуму и отвергнутому сердцу он не мог иначе, продолжая питать к девушке по-прежнему теплые, но от того не менее сокрушительные чувства. В конце концов, мать выгнала его из дому, отрекшись раз и навсегда, что не так уж пугало. Её отречение стало его отпускной.
Отец велел не внимать этому и остался на стороне сына. Убеждал его, что со временем ей придеться смириться с той судьбой, что Джеймс выбрал для себя сам. Парню же было откровенно всё равно, когда это случиться и произойдет ли вовсе, когда не было даже уверенности, будет ли он с Фреей всё же вместе. Её нерешительность заставляла сомневаться в этом.
Он был уверен, что Оливер должен был оказаться рад узнать, что Фрея ему отказала. Пусть в их диалоге ещё не была поставлена заключительная точка, обозначающее временную паузу троеточие нельзя было назвать хорошим знаком. Джеймс не хотел думать об этом, но всё же не мог избавиться от мысли, что Оливер мог втайне быть влюбленным в девушку. Сперва у него на пути стоял Джон, а теперь собственный брат. Если бы они оставались обычными друзьями, почему ему было так злиться? Почему его вообще заботило, с кем была Фрея? Оливер отличался ранимостью, но не до той же степени, чтобы срываться в крике и быть против их отношений, что было подозрительно и глупо.
Последний разговор с братом должен был всё разрешить. Оливер выслушал его и будто бы даже понял, но было в его принятии что-то натужно скрипучее. Он признал, что погарячился, и заверил, что верил в серьезность намерений брата, хоть и, казалось, делал это только ради Фреи, для которой это было намного важнее. Джеймс же не верил в искренность брата и ушел от него в неуверенности, будет ли тот и дальше ставить им палки в колеса.
Убраться из города его вынудила Фрея. Их разговор оказался по большей мере опустошающим и сверхмеры болезненным. Джеймс представлял совершенно иное завершение того вечера, но только лишний раз обманулся в собственных ожиданиях. Они могли вернуться в Оксфорд вместе счастливыми и помолвненными, преисполненными лучшими предчувствиями на счет будущего. Джеймс не мог предположить, переменило бы новое положение что-то внутри него, но отказ оказался достаточно отталкивающим, чтобы ему хватило времени подумать об ином повороте событий.
Было что-то неправильное в том, как всё внезапно обернулось. Джеймс испытывал горечь разочарования, что было ему непривычно чуждым. Впрочем, пора было привыкнуть, что в последнее время для него всё было ново. И если он прежде называл глупцами тех, кто давали любви на отсечение голову, то теперь чувствовал себя настоящим идиотом, позволив ей вырезать из груди сердце. Неуверенность Фреи в испытываемых к нему чувствах была оскорбительной и неприятной. От её слов, всплывающих в голове всякий раз, стоило закрыть глаза, становилось всякий раз тошнотворно. От её взгляда бросало в дрожь. От всего её облика было чудовищно не по себе.
Самое ужасное, что он не мог на неё по-настоящему злиться. Джеймс обрушивал гнев на самого себя, заключенный в клетке сердечного безумства. Фрея всё ещё была любима им и желанна. Думать о ком-то другом он просто не умел, а потому даже не пытался выбросить её из головы, что было заведомо тщетной попыткой. Фрея была глубоко под кожей, закрепившись в каждой мысле, не покидающей больной головы. Девушка пустила в нем корни, переплелась с его эстетеством, стала неотьемлемой частью его самого, сделав уязвимым.
