Спенсер даже не представлял, насколько острым был этот укол. Джеймс натянуто улыбнулся, покачав головой, но за этим последовал сдавленный вздох. Он вовсе не противился этому. В последнее время это перестало иметь смысл. Противился Джеймс скорее неосущественной возможности, что следом за жалостью к себе вызывало и гнев.
— Дело не в этом. Впрочем доказывать тебе я больше ничего не буду, — он поднял в воздухе руки, прежде чем поднядся с кровати друга и переместиться на собственную, где мог оказаться намного раньше, если бы не возвращение Спенса с Рейчел, у которых, кажется, были совсем другие планы с расчетом на то, что дома никого не было.
Джеймс физически скучал по Фрее не меньше, чем ментально. Ему нравилось чувствовать её поддатливое тело в своих руках и прикасаться губами к открытым участкам бархатной кожи. Испытывал особенное удовольствие от дрожи, что пускала по ней мурашки от испытываемого холода и в то же время жара. Джеймс был влюблен в её нерешительность, что приходилось ломать раз за разом. Он чувствовал, как с каждым нежным поцелуем и жестким толчком делал её мягче, раскованее и уверенее. Ему нравилось приносить ей удовольствие, покуда она волновалась, чтобы не оставить разочарованным его. И Фрея ни разу не сделала ничего неправильного, да и вряд ли могла бы. Их движения были словно отточеными до совершенства, необусловленно синхроны. Её неопытность совсем не мешала. В стеснении девушки, что, кажется, покрывала румянцем не только щеки, но и охватывала жаром всё тело, было что-то особенно притягивающее. И теперь Джеймс скучал за этим.
Время, проведенное в Лондоне, оказалось для них одновременно лучшим и худшим. Город и живущие в нем люди испытали их на прочность, и едва они были первыми или последними, кто не сумел одолеть этих испытаний. Значит, одного чувства было недостаточно. Было что-то ещё, что скрепляло две жизни вместе, но что именно никто не мог им рассказать. Они будто и сами знали, но не могли найти тому подходящего слова, поэтому перебирали сотни из них, отыскивая только больше причин, что мешали быть вместе.
— Может, наконец-то оставим в покое обсуждение моей женитьбы и поговорим о том, почему ты так рано вернулся? И почему Дункана нет с тобой? — беспечно произнес Спенсер, махнув рукой на возражения друга, что оставили в душе неприятный отпечаток.
— Единственное, кто теперь волнует Дункана, так это Алисса. В конце концов, его усилия не были напрасными, — ответил с прежним раздражением, в котором можно было распознать и долю зависти. — В отличии от моих, — добавил совсем тихо, чего Спенсер не сумел расслышать в неторопливой суете раскладывания по местам одежды. — Я вернулся, потому что в Лондоне стало слишком скучно. Мне не было, чего там делать.
— Тебе не удасться убедить меня, что дело исключительно в этом, — Спенс бросил в него многозначительный взгляд. В ответ Джеймс закатил глаза. Любые намеки были лишними, поскольку он знал, что именно друг имел в виду. Дело было не в скуке. Дело было в Фрее, и скрывать это не имело смысла, по крайней мере, перед друзьями, водночасье угодившими в ту же ловушку.
Было слишком глупо полагать, что, так, как у них, не было ни у кого, но Джеймс оставался эгоистичным в своих размышлениях. Ему сложно было представить, как кто-либо другой мог испытывать то же, что и он. Впрочем, он и не пытался. Единственное, что было ему интересно, это, какими были подлинные чувства Фреи, что должны были стать отражением его собственных, но вместо этого обернулись против него копьями. Неуверенная любовь девушки по большей мере ранила, нежели лечила. И если в сердечной боли и был смысл любви, то Джеймс продолжал находить идею любить глупой, даже если сам оставался самым большим из всех глупцом.
— Уверен, ты вряд ли станешь что-либо рассказывать о случившемся, но если тебе вдруг захочеться это сделать, я буду рядом, — поучительным тоном заверил его Спенс.
— Обязательно, — Джеймс фыркнул в ответ, прежде чем оказаться под одеялом и отвернуться к стене, чтобы попытаться уснуть.
Прибегать к навязчивой помощи друга он не стал. Джеймс был уверен, что Спенс скорее осудит его, нежели действительно поможет. Доселе у них не было серьезных разговоров, покуда и повода для них не находилось. У Спенсера была привычка многое держать в себе, у Джеймса — не накапливать на сердце груза. В четырех стенах сьемных апартаментов разговоры по душам были лишними. Нелепые шутки, путешествия по воспоминаниям и обсуждение жизненных мелочей было более привычно между тремя друзьями, нежели задушевные разговоры, за которыми они делились чем-то столь сокровенным, как признаниями в чувствах к кому-либо.
