– Помнишь, я говорил, что сестра мамы вышла за сына крейта Риго, в результате чего Пулату запретили жениться? Это один из их сыновей, внук Риго и его обожаемой актрисы. Старший же живёт в Харадале как... заверение добрых намерений. Его женили туда, и брак оказался счастливым, поэтому меглейт Энда пока свободен. Возможно, он женится на одной из дочерей орта Давута.
– А... Как её... Диар...
– Кирья Дарле. Да. Они познакомились лет пять назад, на приёме. Она сейчас ровесница Ригреты. Почему ты так смотришь? Он может себе позволить. У него огромный эйнот в Барфе. Возможно, после знакомства с Ригретой она захочет закрепить свои позиции, и через годик детская дворца пополнится.
Аяна стиснула Конду очень, очень крепко.
– Я не смогла бы делить тебя с кем-то.
– Тебе и не надо.
Ригрета упорхнула после обеда, взмахнув новым плащом, ярким, как её улыбка. Аяна сидела, перебирая свои вышивки, разглаживая их на коленях и вспоминая, как начинала и заканчивала каждую, и даже слова, которые говорила над ней, будто пришитые теперь к тканой основе, завёрнутой в аккуратные рулончики, что она теперь разворачивала и рассматривала.
Конда наряжал Ригрету, будто оборачивая в праздничную упаковку, и вручил её Энде, как подарок. Интересно, как он узнал, что Энда бросится спасать девушку в беде? Хотя, что это она. Это Аяна впервые увидела его на той ярмарке, а Конда-то его знает точно уж не один год.
Та ярмарка, где Верделл купил наконец флейту. Её мелодия была простой, как ветер в листве, и тёплой посреди того холодного дня, пропитанного ароматами зимы и праздника. Алгар наигрывал на флейте, напоминавшей пение птиц...
Она смотрела на вышивку Рогатого духа, вспоминая долину и болота, маму, отца, Солу, Тили и всех, кого оставила три года назад, тоже расправила её и убрала в шкафчик, за стопку полотенец и наволочек, потом скользнула взглядом по полкам.
Портрет Конды лежал на одной из полок, подклеенный крест-накрест тонкими бумажными полосками по линиям сгиба, на которых растрепался. Три года! Ансе рисовал его, сидя в зимней спальне, и почти не сделал неверных линий, которые пришлось стирать потом, как обычно у него получалось. Он сказал, что у Конды красивые черты. Наверное, так же любовался на него, как Аяна сама любовалась на свою кирью Гелиэр, запоминая гармоничные и соразмерные линии, и потом просто перенёс их на бумагу, отточив в памяти.
Конда широко улыбался на портрете. Он изменился с тех пор, виски слегка засеребрились и между бровей залегли морщинки, а на скуле теперь тянулся заметный шрам. Но это было внешним. Это было неважно.
Аяна положила портрет обратно на полку, подошла к кровати и села на неё, потом упала, раскинув руки, на гладкое светлое покрывало. Она увидела его глаза, в которых отражался огонёк свечи, и он коснулся её рук, а потом она увидела... всё остальное. Кровь снова прилила к лицу. Он стоял там, в купальне, и капли воды блестели на ключицах. Он учил её, смеясь, арнайским словам со множеством значений, сидел, направляя её руку над струнами кемандже, повторял присказки и пословицы долины, уточняя произношение, и это было будто купание в бухте, в тёплой летней воде, на которой дробилось солнце. А потом его толкнули в глубину, в его самый жуткий страх, и он падал, но выбрался, и теперь, глядя в его глаза, она видела не огонёк свечи или тёплую бухту. Она видела там пламя, пожирающее мир, и поверхность бездны, усыпанную отражениями звёзд, на которой он поддерживал её своей горячей ладонью, не давая провалиться туда же. Конечно, он изменился. Это было не только внешнее. Это было иным, чем-то гораздо большим.
– Кимо, Кимате, ареме даре... – пела она на всех языках, которые знала, гладя по голове Кимата. – Легли последние лучи на бледный лик земли... Ат берте квине дормеа ан тоте весире... Кеймойне тилгийе омэйле акте мэйтрие...
Кимат спал, и дремота накатывала волнами, поднимаясь, как прилив. Входная дверь хлопнула, Аяна подняла голову, сгоняя сон, в котором она тащила корабль за веревку по бесконечной пустыне Ровалла, похожей на море песка.
Шаги приближались, и она побежала навстречу Конде, но это был не Конда. Верделл зашёл на мужскую половину, прошёл мимо, не глядя на Аяну, и хлопнул дверью своей комнаты.
– Верделл! – постучалась она к нему, но в комнате было тихо, и Аяна, грустно вздохнув, спустилась на кухню.
Она поболтала с Вараделтой о мелких повседневных делах и сидела, гладя Ишке и наблюдая, как колеблется пламя свечей.
Входная дверь глухо стукнула. Ишке в два прыжка, отталкиваясь от стола, взлетел в окошко.
– Айи!
Она уткнулась в рубашку Конды, вдыхая запах его кожи, и он обнял её, потом поцеловал в висок.
– Что случилось? Я остался стоять на ногах, это значит, ты чем-то расстроена.
– Верделл закрылся в комнате. Мне грустно за него.
– Это жизнь.
Аяна отстранилась и посмотрела на него очень, очень внимательно.
– Твой голос... Ты печален, но это не из-за Верделла. Погоди... А ну, смотри мне в глаза.
Она всмотрелась в его лицо и ахнула.
– Ты уезжаешь! Я помню это выражение лица! Ты собрался уехать!
