«Хочешь, научу водить машину?» — спросил Юрий, и Миша был куплен. Но что Юрию Миша! Юрий был одинок. Если бы ребята позвали его что-нибудь делать! Все как будто забыли о Юрии. Какое они имеют право о нем забывать? Юрий и хотел бы смеяться над классом, да ничего у него не получалось. Плохо жилось ему.
Андрей Андреевич все это видел.
То, что Юрий долгое время держался отдельно от ребят, было естественно. Андрей Андреевич считал, что Юрию полезно узнать: класс проживет без тебя, а тебе одному не прожить.
Но теперь наступал такой момент, когда затянувшаяся обособленность Юрия могла нанести ему тяжелый урон. Нельзя допустить, чтобы замкнутость перешла в озлобление.
В один из своих уроков Андрей Андреевич вызвал Брагина отвечать. Юрий вышел к доске спокойный и сдержанный, как всегда знал все отлично, но оттого ли, что, отвечая, покусывал губы, нервно сводил брови и избегал смотреть прямо в глаза, Андрей Андреевич в его лице угадал затаенную обиду. Казалось, оно говорило: «Я знаю, вы меня не любите. Что я ни сделаю, как ни постараюсь, вы меня не любите все!»
«Мальчик, тебе надо помочь», — подумал Андрей Андреевич.
После урока он послал Брагина отнести карту в учительскую.
— Постой! — остановил Андрей Андреевич Юрия, когда тот, поставив карту в угол, хотел уйти.
Юрий стоял, глядя мимо учителя, напрягая все силы, чтобы сохранить безразличное выражение лица.
— Ну, дружище, — сказал Андрей Андреевич, — большие дела у нас происходят.
Юрий молчал.
— Хорошо прошел сегодня урок у Петра Леонидовича?
— Хорошо, — ответил Юрий, взглянув наконец на учителя.
— Вот видишь! А раньше всё нелады да нелады. Что ж изменилось? Учитель-то прежний. Вы стали другими… Хочу я, Юрий, поручить тебе шефство над одним из ребят, — промолвил Андрей Андреевич, дружелюбно положив руку ему на плечо.
Юрий ждал, опустив глаза.
— Надо подготовить в комсомол Мишу Лаптева.
Юрий быстро вскинул ресницы, краска пятнами пошла у него по лицу.
— Мне… Я?
— А почему бы и нет?
— Лаптева не примут в комсомол, — снова опуская глаза, сдержанно ответил Юрий.
— Учится Лаптев неплохо. Какая же причина, чтобы не принять его в комсомол? — вслух раздумывал Андрей Андреевич, пытливо всматриваясь в лицо Юрия. Юрий все гуще краснел. — Лаптев — твой самый близкий товарищ. А ты у нас старый комсомолец, второй уже год. Как же так? Товарищ — и недостоин вступить в комсомол? Почему?
— Его не любят ребята.
— За что?
— Он непринципиальный.
Андрей Андреевич снял с плеча Юрия руку и заложил за борт пиджака.
— Я так думаю… может быть… я не знаю… — спотыкаясь на каждом слове, проговорил Юрий.
— Если Лаптев не принципиален, ты должен помочь ему стать принципиальным. Ты комсомолец, а он твой товарищ, — спокойно произнес Андрей Андреевич.
— Хорошо. Я подготовлю его в комсомол, я… — Юрий повернулся и убежал из учительской.
В этот же день Андрей Андреевич, уходя после уроков из школы, позвал с собой Володю.
Скорее всего, Андрей Андреевич будет с ним говорить о том, что комсомольское бюро хорошо взялось за работу, что всем учителям нравится в восьмом «Б» дисциплина, что ребята стали лучше учиться. Так думал Володя, и, как ни старался скрыть улыбку торжества, лицо его все так и сияло.
Что ж, он никогда не умел таиться: горе так горе, радость так радость.
Но Андрей Андреевич шел молча.
Был октябрьский ветреный день. Вдоль тротуара, скрипя, качались черные деревья. Володя поднял воротник и уже с беспокойством ждал разговора. Почему Андрей Андреевич молчит?
— Расскажи мне, дружок: каковы у вас отношения с Юрием Брагиным? — спросил он наконец.
Вопрос был таким неожиданным, что Володя смешался. Меньше всего он интересуется Юрием Брагиным. Он не хочет с ним иметь никаких отношений. Пусть Брагин живет, как ему нравится. Они враги на всю жизнь.
— Но ты знаешь, как сейчас живет Юрий?
— Не знаю и знать не хочу! — запальчиво ответил Володя.
Он понял — Андрей Андреевич задумал их примирить. Напрасно. Ничего не получится. И если Юрий собирается к нему подойти… пусть не подходит.
— Ты должен к нему подойти, Володя, — сказал Андрей Андреевич, подчеркивая голосом «ты».
«Может быть, это шутка?» — подумал пораженный Володя.
Андрей Андреевич шел рядом с ним, легко опираясь на палку, и даже тени улыбки не мог уловить Володя в выражении его серьезных и задумчивых глаз.
— Я никогда не помирюсь с Юрием, — сказал Володя замкнувшись.
Щелкнул ключик. Все внутри заперто. Никому входа нет.
С отцом он ссорился по-другому. Там он горячился, спорил, доказывал. Впрочем, после смерти бабушки они ни разу не поссорились с папой…
— Ты секретарь бюро комсомольской организации класса, — говорил Андрей Андреевич, как будто не расслышав ответа Володи. — В вашей группе есть комсомолец, который живет в одиночку, в бездействии. Тебя это не заботит, комсорг?
— Бюро даст ему поручение, — буркнул Володя.
— Так начинается формализм, — возразил Андрей Андреевич.
— Я не могу с ним помириться! Не могу я к нему подойти! — почти, с отчаянием повторил Володя.
— Тем более не может первым подойти к тебе он.
— Почему?
